Вторая дорога

Знакомство с творчеством Аркадия Штейнберга началось с его перевода БЁРРИС ФОН МЮНХГАУЗЕН (1874–1945) "ЗОЛОТОЙ МЯЧ"

Я в отрочестве оценить не мог Любви отца, ее скупого жара; Как все подростки – я не понял дара, Как все мужчины – был суров и строг.

Теперь, презрев любви отцовской гнет, Мой сын возлюбленный взлетает властно; Я жду любви ответной, но напрасно: Он не вернул ее и не вернет.

Как все мужчины, о своей вине Не мысля, он обрек нас на разлуку. Без ревности увижу я, как внуку Он дар вручит, что предназначен мне.

В тени времен мерещится мне сад, Где, жребием играя человечьим, Мяч золотой мы, улыбаясь, мечем Всегда вперед и никогда назад.

Затем оказалось, что Штейнберг еще блестяще перевел "Потерянный рай" Мильтона!

Затем прочел об авторе "Золотого мяча", и о самом переводчике, сидевшим дважды при Сталине, будучи (второй срок) воином-победителем и при орденах, друге С.Липкина, А.Тарковского, К.Паустовского и многих других уважаемых , талантливых и честных людей; трижды женатого и любящего своего черного безродного пса, которого ему подарили в Тарусе Ростропович и Вишневская, Вспоминает В.Перельмутер: -...Армения с ее сарьяновской осенью. И как-то Мартирос Сергеевич вернулся после встречи со студентами художественного института почему-то задумчивым, даже слегка как будто растерянным. «Они меня всё время спрашивали: как надо писать? — сказал он. — А я им ответил: хорошо надо писать»…

И тут Штейнберг, по ему одному ведомой ассоциации, припомнил Одессу своего детства. Урок Столярского. «Ну, как ты играешь!» — прервал его Петр Соломонович. И вдруг спросил: «Ты борщ любишь?» — «Да». — «Мама борщ варит?» — «Да». И тут Столярский стал описывать — как, небось, мама варит борщ, что в него добавляет, какой дух от него идет. Делал это подробно, не спеша, со вкусом, словно пробу снимая с дымящейся ложки. И дождавшись, пока восьмилетний ученик начнет судорожно сглатывать слюну, подытожил торжественно: «Вот как это надо играть!»

Мильтон переведен поэтом, который прекрасно усвоил — как это надо играть. Одной из первых покупок на гонорар за эту книгу была фисгармония. Демонстрировал ее с гордостью. Говорил, что мечтал о такой с отроческих лет. Примерно с тех же, когда, обнаружил в отцовской библиотеке «Потерянный рай» в беспомощном, по нынешним понятиям, переводе Ольги Чюминой, возжелал — когда-нибудь — перевести это сочинение... Он был благодарен тем, кто посадили его во второй раз: «Иначе я был бы совершенно другим человеком». Добавлю: иначе он, вероятно, и не перевел бы поэму Мильтона. ============================================ А потом-нельзя не знать ЕГО "Ворону"!

Белой простыней легла Степь до края небосклона. Наподобие орла На столбе торчит ворона;

Словно трубочист, грязна, Восседает с миной сонной, Словно факельщик, полна Мрачной спеси похоронной.

В бледном небе ледяном Кажется тузом пиковым Или перечным зерном, Крохотным и пустяковым,

Неподвижным и смешным Скоморохом с длинным носом, Горбясь фитилем свечным Над степным ковром белесым.

Но обуглено перье До последнего огрызка, – Знать гроза сожгла ее На вершине обелиска;

В сизом воздухе вися, Шоколадкой, сиротливо, Съежилась печально вся Наподобье чернослива;

Морщит с подозреньем лоб, Словно тенор в паре фрачной. Богомольная, как поп, Черная, как черт невзрачный;

Чванная, как сатана, Словно дипломат, надута, Словно памятник, скучна, Взятый с кладбища как будто;

Словно в глаз попавший сор, Или, – что отнюдь не слаще, – Скверный карточный партнер, Неудачу приносящий;

Четкая, как нотный знак На громадном стане стертом, И уродливая, как Ведьма, брошенная чертом;

Порошинкой в небеса Выстреленная случайно И, как нёбо злого пса, Черная необычайно;

Хмурая, как "фонари" – Метки чемпионов бокса, Как лежавший до зари Под дождем обломок кокса,

Словно рыночный товар, Предназначенный к продаже, Словно вакса или вар, Словно хлопья легкой сажи;

То ли реет в облаках Вдовий креп, вуаль густая, То ль на свадебных шелках Очутилась запятая;

Клевета на белый свет, Возведенная когда-то, Тень, которой гуще нет, Иль кукушка из агата;

Озаренная кругом Лунным блеском, ночь сплошная, Муха в чашке с молоком, Карамелька нефтяная;

Бант из бархатной тесьмы, Похоронное убранство, Кубок непроглядной тьмы, Опрокинутый в пространство;

Нереальна, словно гном, И серьезна и сердита, Как торжественный псалом Или бюст из антрацита;

Символ Страшного суда, Истребленья плоти бренной, Неизбывная беда И проклятье всей Вселенной;

На скрещении дорог Опаленный камень жалкий, Вечной темени моток, Ссученный на звездной прялке;

Некий колдовской сосуд,

Из которого по-братски Дети дьявола сосут Смоляной напиток адский;

Восседает на столбе, Как поганая примета, Как молва о злой судьбе, Кем-то пущенная где-то,

Как предвестие конца, Что еще во время оно Беспокоило Творца, И банальна, как... ворона.

И.наконец, просто необходимо знать и про свою, ВТОРУЮ ДОРОГУ, которая ждет:

Полжизни провел как беглец я, в дороге, А скоро ведь надо явиться с повинной. Полжизни готовился жить, а в итоге Не знаю, что делать с другой половиной. Другой половины осталось немного: Последняя четверть, а может – восьмая, Рубеж, за которым другая дорога – Широкая, плоская лента прямая...

...Лишь мне одному предназначена эта, Запретная для посторонних дорога; Бетонными плитами плотно одета, Она поднимается в гору полого...

Когда мне едва не пришлось в Ашхабаде Просить на обратный билет Христа ради, И я ковылял вдоль арыков постылых, Дурак-дураком, по жарище проклятой, Не смея вернуться в мой номер, не в силах Смириться с моей невозвратной утратой. А позже, под вечер, в гостинице людной, Замкнувшись на ключ, побродяжка приблудный, Впотьмах задыхался от срама и горя, Как Иов на гноище с Господом споря, И навзничь лежал нагишом на постели, Обугленный болью, отравленный жёлчью, Молчком нагнетая в распластанном теле Страданье людское и ненависть волчью, – В ту ночь мне открылась в видении сонном Дорога, одетая плотным бетоном, Дорога до Бога, До Божьего Рая, Дорога без срока, Дорога вторая.