Гераклит
Око выпило солнце, как чарку вина; запылало, как пламенем, небо; он встал над подъездом, сребрясь бородой в светозарный мороз, разметнувшись полой меховой, приседая и падая за спину, носом кидаяся в небо.
Он видел: в зените стоит васильковое, косное небо; под ним – земной шар – круто выгнутая в бесконечность дуга, на вершине которой –
– он встал.
Он почувствовал в это мгновенье: линейное время, история, круто ломаясь в дуге, становилось – спиральное время; и все понеслось кувырком: все проекции будущего опрокинулись в прямолинейное прошлое – отсветом прошлого: прошлое тронулось, перегоняя себя, под углом, равным, – ясное дело, – смещению замкнутой орбиты третьего принципа – Кепплера!
Понял: отныне – никто ничего не поймет: кончен век Аристотеля ясного.
Встал – Гераклит!
Круть – и сзади, и спереди: о, как прекрасна вселенная, как темен свет!
Пятна черные!
Он поглядел в мир ветвей, белых инеев, ставших сквозным одуванчиком, – сквозь одуванное, в синие воздухи, через вселенную.
И – удивился он сеточке солнечной: на рукаве.
Борода заходила, взвеваяся белыми гребнями; бросил свои разведенные руки ладонями вверх – Галзакову, стоявшему рядом, ронявшему слезы:
– Не всутерпь!
– Не плачь, Николай!
Рукавом пригласив его в синие воздухи, острым концом колпака махнул в ботик, как кланяясь –
– трупу упавшего мира!
Увидел ступень.
И – он –
– медленно стал опускаться, лицо запахнув и полами ступени обметывая.
И колпак теневой перед ним из-под ног побежал, каблуками отброшенный, как многомерного мира трехмерные мороки; громко блистательно брякая, ерзали ярко морозные раковины; серебрянцем заляпало солнце на блещенский снег; и – черней темноты: тени синие.
Медленно шел под деревьями – в черные бездны; сиявшие светами, котиковым колпаком из-за звезд: триллионами звезд, и всклокоченно белое облако черной заплатою срезав, на розовом фоне забора означился.
Вышел туда, –
– где –
– все дернулось: белым сияющим бешенством.