В чем же истина-то?
Он на сына смотрел, бросив руки по швам: наступила неловкая пауза.
– Такты – на фронт? Ну, я – я-с…
И запнулся; лицо онемело, как маска, с покойника снятая; взгляд прокричал о мирах неизвестных.
И Митя потупился.
Он же – ладонями:
– Все это – рухнет!
– Так вы против нас?
Все попадали в обморок.
– Вы, – провизжал капитан, – против цивилизации?
– Ты – против мира всего? – провизжала профессорша.
Выбросил грудь:
– Не всего, а – се-го!
Серафима подпрыгнула.
Щурясь, профессорша из-за лорнетки кривилась: всем, всем.
– Можно думать, – перечить пришел?
Задопятов глаза с тихим ужасом выкатил:
– С неба свалился ты?
Вышло – «из желтого дома свалился».
Тогда Серафима движением ручки, протянутой к муфте, сказала ему, что – пора: больше делать здесь нечего.
– Нет, – не свалился я, а как пришел, так уйду, унося эту правду с собою.
И злобою перекосилось лицо капитана:
– Вам правда – известна?
Он шпорою щелкнул, повесясь бородкою: в пол:
– Ну, я вас поздравляю!..
Откинулся, в плечи уйдя и трясясь эксельбантом, погонами, пальцами.
– Мне, – головою, как гусеница над листом, он взлетел; и – затрясся, как множеством лапочек:
– Мне, – откровенно скажу, – неизвестна: скажите, пожалуйста, – в чем эта правда?
Как цветок невидимый нюхая носом, профессор уставился им в Серафиму:
– О правде не спорят.
И радостный ротик ее не сказал, о чем сердце забилось:
– За правдою следуют.
Он же ответил:
– Пойдем.
К коридору ударами ног перетопывать стал косолапо и грохотко, он, как всходя к перевалу, откуда ландшафты далекие виделись: маршем казался простроенный шаг.
И за ним, мимо всех, – Серафима; за нею – все прочие.
Только Никита Васильич из кресла давился без воздуха, рот разорван, волоокое выпучив око; вдруг – быстренький, маленький, дряхленький – кинулся, перегоняя их всех и себе помогая короткими ручками в беге, – из кресла, в переднюю: не для того, чтоб поддать под крестец своей пухлой коленкою другу, которого он выживал, а чтоб шубу сорвать и стоять с ней сплошным вопросительным знаком, мигая из меха.
Профессор давнул под микитку его кулаком, проревевши, как слон, – с добродушием:
– Ну, брат, – отдай, чего доброго, шубу мою. В шубу влез.
Постояли они, перетаптываясь, будто не было лет; были отроки –
– Ваня и Кита! –
– И око какое, огромное, выпуклое, – стало синим, как синий подснежник цветок…
____________________
Цепь зацапа; дверь отвалилась, как камень могильный: их выпустить; и – завалиться.
Враги –
– человеку –
– домашние.
