Цитаты из книги Хулио Кортасар. Полное собрание рассказов в 4 томах. Том IV. Мы так любим Гленду. Вне времени. Рассказы разных лет

Мы так любили Гленду, что предложили ей последнее нерушимое совершенство. На недосягаемой высоте, куда мы ее вознесли, мы убережем ее от падения, верующие в нее могут ее боготворить, не боясь позора: с креста не снимают живых.

<...> лента Мебиуса, переползание с одной стороны на другую, незаметное, поскольку границы между плоскостями нет и нельзя сказать, на какой из них находишься сейчас, быть может на обеих, и так без конца, – медлительнейшее, мучительное движение, ползком, там, где нет даже меры медлительности и страдания, а только само чувство движения ползком, медленное и мучительное.

Самым разумным в этот момент показалось безумие

Она увидела его у дерева — в это время улицы пустынны, — в надежной тени густой листвы; на фоне дерева вырисовывался его силуэт, дымок сигареты окутывал лицо. Матильда отпрянула от окна, ударившись спиной о кресло, чтобы не вскрикнуть, зажала рот рукой, пахнущей лаком, и отступила к противоположной стене комнаты. «Мило», — подумала она, если это называется «подумать», когда за одну секунду тебя вырвало твоим прошлым и ушедшими вместе с ним образами. «Это Мило».

…если есть на свете бесконечность, то это бесконечность голода, и если кто пытается считать голод на дни и недели, тот его умножает.

"Татварь"

Литература и самолёты, какие потрясающие наркотики!

«Сигарета догорала во рту, хотя она прекрасно понимала, что все кончится тем, что она обожжет губы, выхватит ее и ра«опчет, как уже сделала с теми годами, когда, потеряв голову, пыталась во что бы то ни стало наполнить жизнь чем-то, кроме сигарет, удобной чековой книжки и послушного тебе автомобиля.»

Отрывок из книги: Кортасар, Хулио. «В конце этапа "

Ум и образование хуже всякого дерьма в сравнении с этой милонгой, где один ангел, встретился с другим ангелом , чтобы походя, в перерыве между двумя танго, от души плюнуть мне в лицо, и они плевали, даже не видя меня, ничего не зная обо мне, и главное, что при этом им не было до меня никакого дела, так, не глядя, плюют на мостовую.

Клятва есть клятва, решено и подписано, говорила она мне так спокойно, что я бы восхитился, если бы не испытывал желания влепить ей как следует.

(Не помню, каким образом вспомнился мне этот разговор. Но он вспомнился, я пишу и слышу его, а может, придумываю, копируя с того, что было, или копирую и по ходу дела придумываю. Надо бы спросить как-нибудь, не это ли есть литература.)

Теперь мне хочется рассказать о том, чего я не способен был постигнуть в то время, когда это происходило: словно в пародии на Пруста, я намереваюсь проникнуть в воспоминания о событиях, в которые не проник когда они случились, проникнуть, чтобы наконец пережить их по-настоящему.

Нет, нелегко прослеживать нить, я все время утопаю в воспоминаниях, желая, наоборот, уйти от них, но для того, чтобы заклясть их, заставить замолчать, надо их описать ( а в таком случае приходится собирать их все до единого, в том-то и беда).

Как плохо я объясняю, мне докучает писание и надоедает пускать слова, как собак, по следу Анабел, на мгновение поверив что они притащат мне ее такой, какой она была, какими были мы many and many years ago.

Но в равной степени мне не нравятся и дешеве flash-backs, которые лишь усложняют столькие фильмы и столькие рассказы. Если они возникают сами собой, пожалуйста - в конце концов, кто знает, что такое на самом деле время, - но только не планировать их заранее.

... Мне ужасно хочется написать об Анабел так, как написал бы о ней он, если бы знал ее и если бы решился писать о ней рассказ.

Сам не знаю толком почему, но я без конца возвращался к воспоминаниям, позабытым другими, - теми, кто давно научился забывать, чтобы не тащиться по жизни с таким грузом времени на плечах.

...Ну вот, еще один страшный сон про школу, где нет места никаким «почему», а надо просто следовать дальше, и где единственно возможное «почему» — это приказ Фьори, мерзкого кретина, вырядившегося военным, который разом подвел итоги всем «почему» и отдал приказ, смысл и ценность которого в том, что это приказ в чистом виде и мы должны ему подчиняться, — офицер приказал, какие могут быть разговоры.

была элементом того же колдовского мира, проявлением единого эстетического волеизъявления