My, topielcy

Есть произведения, которые пишутся для души – просто автор не может иначе. Это вовсе не значит, что произведение вышло хорошим, или их его стоить читать – нет; просто как ребенок – это продукт желания родителей. Есть произведения, написанные ради денег – и это вовсе не значит, что данный ребенок (продолжая пользоваться аналогиями с детьми) вырастет плохим. Нет, он может вырасти очень хорошим человеком, большим ученым – ну не его вина, что его родили, чтоб папа не ушел от мамы. И есть вид детей/произведений – которых создали не по любви, и даже не совсем по денежному расчету, и не по творческому (таких, кстати, очень много, как правило, получается беспомощная графомания) расчету, нет; они – дети конкурсного расчета. Я ни в коем случае не против желания автора получить нобелевскую премию по литературе. Чем черт не шутит – почему нет? Ведь в конце концов это премия, а значит кому-то её давать должны. Но, и это моя принципиальная позиция, – данное произведение можно разбирать только ориентируясь на нобелевские требования, которые автор, и здесь у меня нет ни малейшего сомнения, не просто учитывал, а ставил во главу угла..

О нобелевской премии Увы, я не читал каких-то сложных и умных книг, посвященных специфике присуждения нобелевской премии по литературе – поэтому мои рассуждения о нобелевке по литературе (и это принципиальная оговорка – именно по литературе) могут быть не совсем верны, ну что есть, то есть. Как по мне, нобелевку по литературе получают следующие категории писателей: 1. Писатели, которым нельзя не дать нобелевку. Как по мне – это самая древняя и существенная категория, ныне пребывает почти в забвении. Как можно было не дать премию, например, Хемингуэю или Стейнбеку ? Фолкнеру или Манну ? Шоу или Франсу ? Этой категорией всегда можно объяснить вручение – но по ней очень сложно угадать, кто же премию получит. Может поэтому, может по каким иным причинам (например, по отсутствию бесспорных кандидатов) эта категория сейчас используется очень редко; 2. Политическая разнарядка. Премия по литературе вторая по политизированности, после премии мира (которая вообще не пойми что). Понятно, что многие лауреаты нобелевской премии получали её исключительно за свою гражданскую позицию, в то время как в плане литературы или поэзии нашлись бы бесконечно более достойные люди. Сюда бы я отнес Солженицына или Пастернака (который безумно талантливый поэт и переводчик, но, будем честны, как прозаик он не нобелевского уровня), Черчилль (премия которого скорее премия политика, чем журналисту) или Рассел (скорее как логику с таким ярым полемическим, атеистическим задором) и пр. Это не значит, что они плохие писатели – нет, здесь важно помнить, что первично, а что вторично. Кстати, политическая разнарядка обоюдоостра – Чапек не получил нобелевскую премию именно за свою антинацистскую позицию, и это позор нобелевского комитета; 3. Национальная разнарядка. Нобелевки в т.ч. дают и по географической (языковой) разнарядке – стараясь поддерживать паритет по странам. Огромное количество скандинавских писателей-лауреатов, которые, будем честны, не все настолько сильны – можно объяснить только географическими причинами (вспомним, где заседает нобелевский комитет). Сюда же можно отнести модный тренд на испаноязычных писателей. Кстати, лежавшая несколько лет разнарядка на русскоязычного писателя, в результате отошедшая Алексиевич , как по мне – именно эта тема. Ну может чуть с примесью политики – но не было бы разнарядки, никто бы не дал. Кстати, американцев нобелевский комитет не очень любит – обидные пролеты Твена или Апдайка это подтверждают; 4. «Хайповая» или модная разнарядка. Подобная разнарядка становится популярной в последнее время – именно через неё мы объясняем вручение нобелевской премии Бобу Дилану или, условно, Сартру (если брать прошлое). Данная разнарядка призвана подогревать интерес к премии – показать, что нобелевский комитет в тренде, и это не кучка стариков, находящаяся в явном отрыве от литературного процесса. Я где-то читал утечку, что пару лет назад всерьез обсуждали вопрос, а не дать ли премию Джорджу Мартину , за возрождения интереса к литературе – но консервативная партия взяла верх, и от этой идеи отказались; 5. Поэты – ну это отдельная категория, очень сложная – о ней говорить не будем.

Еще о критериях Даже если вы попали в одну из категорий – этого недостаточно для получения нобелевской премии. Надо написать (и это касается первых 4-х категорий) «идеальный нобелевский роман». И здесь мы уже подходим (прошу прощения за долгое вступление) к «Утонувшим». Формула идеального нобелевского романа высчитывается достаточно просто – и не сильно отличается от формулы «оскароносного» (или любого другого) фильма, который создается под известный фестиваль или конкурс любой другой литературной премии: 1. Произведение должно быть эпичным и многопоколенческим. Можно писать много мелких вещей, даже отличный вещей – но нобелевскую премию дают именно за эпичность. Это и «Сто лет одиночества» Маркеса , и «Тихий дон» Шолохова , и «Будденброки» Манна ; 2. Произведение должно быть немого сентиментальным – как вариант: «Человек сидит на берегу моря, и вспоминает всю свою жизнь»; 3. Если автор англоязычный, и не идет по какой-нибудь разнарядке шведских или цыганских писателей – герой должен быть одноногой негритянкой, над которой издевались всю жизнь, она прошла это и пр. (для других требований негритянки убираем, но вот издевательства надо оставить); 4. Пролежни, запрелые простыни, обкакавшийся лежачий больной, шизофреники в семье, желательно буйные – это все приветствуется. Туда же смерть от чахотки (теперь, наверное, уже можно от ВИЧ) или поедание земли (все помнят, откуда это); 5. Можно подпустить фэнтези – сейчас это модно. Допустим, кто-то из героев умеет управлять водой, или во снах ему снится, кто же умрет. Этот момент тоже дает очки; 6. Принципиальная и самая главная вещь – автор не должен быть сильно умными, и писать такое, чтоб комиссия его не поняла. Это должен быть умный автор, но ровно настолько, чтоб он был понятен вручающим – сильно много инноваций для получения нобелевки вредно (вспомним Джойса или Пруста ); 7. Автор должен быть долгожителем и просто дожить до своей очереди. Многие талантливые писатели рано умерли и премию не получили – поэтому вопрос крепкого здоровья для будущего лауреата задача едва ли не первостепенная. Кто знает, проживи Набоков чуть подольше –досталась бы ему премия или нет? Я думаю, что шансы на это были неплохие. Но, увы; Вот те нехитрые рецепты, которые я могу выделить долго не раздумывая (подозреваю, их больше, но основное, вроде, вспомнил).

Утонуть, чтоб найти Йенсен по образованию филолог, литературовед, плюс представитель так любимого нобелевским комитетом скандинавского направления – я прекрасно понимаю его желания. Он, вне всякого сомнения, человек образованный, подумал «а чем я хуже» - и написал роман, который должен был подходить под критерии «нобелевского». Я читал и представлял себе, как автор «смакует» формулировку, с которой ему дают премию. Например: «За живой язык, которым автор воспел холодную и соленую долю моряков», или «За умение увидеть человеческое даже в холодной пучине», а может «За гимн жизни, который всегда раздается, когда человек бросает вызов смерти» - я абсолютно не против данного желания. Более того – оно естественно. Но именно через призму этого желания надо смотреть на его роман. Автор замесил тесто по вполне понятному рецепту, залил в форму для выпечки, и поставил в духовку – в результате мы и получили «Утонувших». Этот подход есть главная сила книги, но, увы, и главная её чревоточина.

О хорошем Мне книга понравилась. Притом, что замысел автора понятен почти сразу, а без него это все превращается во вполне себе классическую семейную сагу (ну вместо семьи тут маленький городок – невелика разница) – я не найду камней для бросания в эту книгу. Да, в книге маловато сюжета как такового (вспомним жанр – семейная сага); да, прокрустово ложе нобелевских требований заставляет автора вносить изменения, которые вызывают больше недоумения – но это все не искупает того, что книга написана достаточно хорошим языком, и, самое главное, её приятно читать. По крайней мере потраченного времени я точно не пожалел – и если вам нравится качаться на волнах текста, то книга, собственно, вам тоже должна понравиться…

Почему не получит … и да, Нобелевскую премию она не получит. Как по мне – автор все-таки не смог сделать её жестко под требования. Компоненты вроде все есть – но этот язык сильно приятный для нобелевки, круг социальных проблем хоть и затронут, но как-то не очень внятно – всюду чувствуется это пресловутое «недо…». Недостаточно докрутил, не так дожал – чего-то не хватает. В пресловутой Волшебной горе чувствуется претензия – а здесь она заявлена, но нет, видно что она пустая. Я бы все-таки списал это на чересчур легкий язык – это как «элитарный» фильм, который понятен всем и не вызывает вопросов – посмотреть приятно, но на конкурсе элитарного кино фильм пролетит мимо всех призов.

Море и смерть Наверное, самая большая моя претензия к книге – это то, как автор подходит к разжевыванию своих мыслей. Вроде уже обозначено: Море = Смерть. Можно быть спокойным – мысль будет повторена на страницах книги десятки раз в разных вариациях – это и бесконечные вставки, что у моряков нет кладбища, это и рассуждения о психологии моряка с, о чудо, параллелью, что море – это смерть, и многое-многое другое. Здесь очень важно удержать баланс – не скатиться в какое-то занудное умствование (он не скатился), но и не уйти в бесконечное разжевывание (а вот тут не удержался) – в результате плотный текст расширяется, вот только материал для расширения, как бы выразиться, не плотный, а водянистый. Попытка реализовать на данном материале «философско-созерцательный» роман разбивается о фактуру: семейные отношения могут меняться как в калейдоскопе, а море, хоть оно и динамично – на самом деле объект все-таки статичный, и созерцать здесь оказывается особо нечего. Автор пытается разнообразить – как-никак полотно историческое, а значит там есть и война, и потеря, и обретение – но, нет. Как фотообои на стене, фон влияет на события сильнее, чем хотелось бы и автору, и читателю. Окружение начинает играть героями – и, хотя да, так вроде бы и было задумано – но все-таки писатель должен писать текст, а не текст должен писаться писателем. Про концовку промолчу – я понимаю, почему она такая, но и понимаю, что она не отвечает целям, которые ставил перед собой автор. Ну да ему виднее.

Резюме Это действительно очень живая, фактурная, свежая семейная сага немного «мужского» разлива, но без мачизма (который так раздражал в Американских богах ) – и если ее оценивать только как произведение «само в себе» - то особых вопросов не вызывает. Читали вещи и намного хуже. Но я чувствую, что автор мечтал о другом, и рвался в другие вершины. Получится ли у него? Судя по текущим вкусам нобелевского комитета – нет. Но, кто знает, может лет через 10 вкусы поменяются, и награда найдет героя? Мне бы этого хотелось.

Первый раз встречаю книгу, написанную от лица коллективного сознательного. От лица "мы". Оригинальная подача. "Мы" в каждую эпоху разные, но всегда это россыпь мужчин, стариков, мальчишек, мальчишек-подростков. Женщины - никогда, но к женщинам мы еще попозже вернемся. А пока на всех планах у нас - мы. Пока еще не утонувшие, но тонущие, бултыхающиеся на поверхности моря и океана. Мы - это жители Марсталя, приморского датского городка, известного на весь мир своими шхунами и парусниками, и моряками, конечно же. У марстальских мальчиков нет другой дороги, только в море. И книга получилась - о Марстале, да, но и море тоже.

Обожаю море. Обожаю воду. Могу смотреть бесконечно на волны, на дождь, на легкий шторм, гулять вдоль рек - непременно. Неудивительно, что мне так понравилась книга, она пропитана морской солью насквозь. Причем не только холодной скандинавской водой, но и теплыми водами морей южных, Малайзия, Филиппины, Самоа, марстальцы же весь мир изъездили, побываем там с вами и мы. И начнем разбираться, если не уже, в гротах и стакселях, гиках и шкаторинах, иначе нам просто не о чем будет разговаривать с ними, с детства повернутыми.

Утонувшие - это городская сага. Героев - много. Времени прошло - много. Мы знакомимся с историей славного Марсталя за последние сто лет, от времен расцвета до времени заката, от первой волны до девятой. И каждому времени - свой герой. Вначале мы узнаем Альберта - еще мальчишкой-школьником, воющего вместе с остальными от побоев безумного учителя Исагера. В этой главе будет много чего неприятного, но самое из всего - убийство бульдога Исагера Каро, уж на что я равнодушна к этой теме, но даже тут прониклась отвращением к происходящему. А тем, кого это триггерит, вообще лучше ее пропустить, несмотря на всю ее важность.

С Альбертом мы проведем практически две трети книги, побываем с ним по всему миру в поисках заблудшего отца (ну такой себе отец, однажды "встал и вышел" из дома и не вернулся потом никогда). Отца, точнее, Лауриса, он нашел, но лучше ему от этого не стало. Здесь тоже очень видно, как неудавшаяся жизнь родителей калечит детей. Никогда у Альберта не будет семьи и детей, да он в принципе их не ищет, однако на старости лет и его проймет напрасно прожитая жизнь.

Вместе с Альбертом же мы будем наблюдать за сменой эпохи - от парусников к пароходам, и как всю жизнь города загубит эта бесячая Клара Фрис. И вот тут мы вернемся к вопросу о женщинах. Я понимаю, что автор хотел донести, насколько Клара не права, и я почти совсем прониклась этой идеей. Клара - жена моряка и мать моряка. Клара ненавидит море. Море отняло у нее родителей, убило ее мужа, и так и норовит убить сына. Клара хочет высечь море розгами подобно Ксерксу. Клара владеет 2/3 пароходов в городе, так получилось. Клара методично уничтожает судоходство. Очень бесячая героиня. Но в одном у авторы вышел затык. Возможно, целевой аудиторией книги были "мы, мужики", но так получилось, что прочитала ее я, женщина. И как жена и мать у меня получилось встать на сторону Клары. Я бы тоже ненавидела море, если б не видела мужа два или три года. Я бы тоже ненавидела море, если б оно убило того самого мужа, пока я беременна. Я бы возненавидела море еще больше, если б мне приходилось каждый день думать, а жив ли еще мой сын. Да, Клара, какой бы отвратительной героиней ты ни была, у меня получилось тебя понять.

"Утонувшие" похожи на "Будденброков" очень-очень. Может, сказывается относительная территориальная общность писателей, но на удивление похож язык, и интонация, и общая тенденция упадка и тлена. К концу книги - это конец второй мировой - Марсталь пришел в упадок, прям как Будденброки. Да, это в них точно общее - закат одного семейства. Наверное, Марсталь можно считать одной семьей пусть и не кровных родственников. Да, много в этой семье людей, но все же это такая семья.

Очень красивая книга, меня сумела затянуть в себя, а потому несмотря на то, что я знаю, что в ней можно много к чему попридираться, те же сны Альберта не пришей козе рукав в ней, глава про Молотовск отчетливо попахивает клюквой, мне не хочется ни придираться, ни снижать оценку. А значит, книга удалась!

Океан сущ. – Огромная масса воды, покрывающая около двух третей поверхности нашего мира, сотворенного для людей, которые, однако, не наделены жабрами. Амброз Бирс «Словарь Сатаны»

Пока вы не взялись читать эту книгу, вам вовсе необязательно знать, что такое Марсталь — и даже вредно. Не спрашивайте у гугла: что он может рассказать? Почём на лето коттедж под красной черепичной крышей — первая линия, питомцы запрещены, курение запрещено, гриль? Подскажет, где перекусить смерребродом? Посоветует не путать название острова, на котором расположен этот городишко (2000, что ли, добропорядочных датчан + заинтересованные в меланхоличном отдыхе туристы), с мелкой скандинавской монетой, почти вышедшей из обращения, — Эрё пишется не так? Покажет бюргерские свежевыбритые дворики с плетёной мебелью и улочки - мощённые брусчаткой, усаженные тяжёлыми селекционными мальвами, завлекательно пустынные— все почти, как одна, ведущие к нездешнему ультрамарину до горизонта и сумасшедшей лазури над ним? Забудьте. С Балтикой я знакома давно — всяко дольше, чем гугл, - и имею все основания не доверять обоим. Всё будет не так, и, скорее всего, - вовсе не будет. Марсталь, как и любой другой булавочный укол на карте, - та ещё дыра. Как любое другое родное болото — самое болезненно прекрасное место на свете , «по всем признакам пуп земли» и безвозвратная атлантида.

Карстен Йенсен — копенгагенский лит. обозреватель, автор ещё некоторого количества локально значимых книг (которые я никогда не прочту и не только потому, что даже на английский их никто пока не взялся переводить) и урождённый марсталец — полжизни писал историю города, которого больше нет (не верьте гуглу!) и его жителей, которые утонули — все как один, и вовсе не обязательно в ультрамарине — море куда разнообразнее: зелёное, бывает, синее, черное-черное, желтое-желтое, красное-красное (почему ни одно море не называется Серым, ведь чаще всего оно такое, и над седой его равниной кто-то обязательно реет в предчувствии бури, прямо сейчас?) серое-серое, густое, как суп, солёное, как кровь, пустое, как жизнь, холодное, как смерть, о море, amor. Писал о канувшей славе портового города, о временах, когда набережные Марсталя пестрели флагами парусных судов, половина марстальских моряков обогнула мыс Горн, их знали во всех борделях мира - от Гонолулу до Ньюфаундленда (ответ на вопрос «Where are you from, sailor?» - очень важен), а растущие без отцов дети учились различать части рангоута раньше, чем части речи. «Китай находился на задворках наших низеньких домов, а в окнах виднелось марокканское побережье»… Писал так, будто всё ещё возможно, и на выходе из местной церкви, запрестольный образ которой вы только что рассматривали по совету путеводителя, можно нос к носу столкнуться со столяром, держателем подпольного кабака напротив — поразительное портретное сходство: с него-то ведь и был списан Христос в окружении всклокоченных шнапсом и северным ветром шкиперов-апостолов, увидеть, как за поворот Киркестраде удаляется крепкий старик, шаркая огромными сапогами, — в таких на небо не берут, только на дно, а на смену ему выплывает грузная женщина с нелепо перекормленной коротколапой собачонкой, за ней следом банда белоголовых мальчишек, им ещё нет тринадцати, иначе бы они уже не ошивались на берегу, среди дырявых лодок, никчёмных пьянчуг, стариков, женщин и собак, а неуклонно покрывались синими татуировками и ржавой щетиной среди айсбергов, летучих рыб, мёртвых зыбей и беспросветных штилей — море уважает мужчин и забирает их себе. Писал то с оправданным и заразительным пафосом человека, чьи предки пустили корни в море — среде не для жизни, но для выживания — а не проросли и сгнили в каких-нибудь унылых суглинках или жирных чернозёмах по берегам ленивых рек, то с горькой иронией и оглядкой на безбрежные возможности абсурдного юмора — лучшее прикрытие, когда корёжит от фантомной боли, - писал, создавая местный, но не местечковый, миф, вписывая свою точку на карте в контекст вечной истории о странствии и возвращении, делая её центром. (Бывали на Итаке? Та ещё дыра.)

Не-не, спокойно, я ещё не достигла той стадии ожирения просветления, когда, не глядя, подписываешь соглашения типа «вся философия — заметки на полях Платона» или «вся литература о невозможности возврата — комментарий к «Одиссее». Читаю внимательно, мелкий шрифт включительно. У Гомера, конечно, на многое «копирайт», но (положа руку на то место, где у моряка бывает изображена ласточка), его список кораблей мало кто читает - даже до середины. Йенсен, безусловно, читал — ну и что ж с того. Все источники вдохновения честно и скрупулёзно, без постмодернистских жеманных игр, перечислены в кильватере романа. Это изобильная книга, с обширной географией, с множеством — не то что прописанных — с геометрической точностью завершённых сюжетных линий, в ней можно разглядеть и приятно старомодный приключенческий роман в богатых декорациях, и прямолинейную притчу, почти неизбежную, когда в роли антагониста — стихия, и социальный памфлет, и антивоенный манифест, и столь любезную скадинавам остропсихологическую драму взросления, и даже, внезапно, историю про серийного убийцу. Заблудиться здесь сложно, книга действительно продуманная — но всё же как-то спокойнее от того, что маяки и созвездия-ориентиры на месте. И Гомер, и Мелвилл, и Стивенсон с Гюго, и Моэм с Твеном, сборники псалмов и шанти, пятый том Истории датского флота и отчёты о кораблях, затонувших в 1914-18 годах (если я разглядела еще и воспетую Колриджем смерть альбатроса — символа жизни и смерти — в дохлой чайке Йенсена, то это не беда и не симптом апофении— здесь много чего можно разглядеть, даже не владея секретными культурными кодами) - вымысел и статистика, возвышающий обман романтического культа и экзистенциальный ужас официальных документов — вот вещество, из которого сделана эта книга. При всем при том это отнюдь не слепое следование заветам классиков, не коллекция нарядных клише, не пересказ бродячих сюжетов с датским акцентом и смутными целями — это своя игра, по своим правилам, и основная идея просматривается ясно, как соседний остров в хорошую погоду.

За неимением лучшего определения, «Утонувшие», пожалуй что, и сага. Но такая, не слишком семейная… не канон. Привычная ветхозаветная последовательность смены действующих лиц по родовому признаку (Авраам родил Исаака и так далее до седьмого колена) тут не работает. Для начала Лаурис, конечно, родил Эльзе, Расмуса, Эсбена и Альберта, а потом —

Не спрашивайте — не отвечу, но —

, да и от Исагера с его двенадцатью сыновьями никуда не денешься, но всё же: генеральные и побочные линии обманчивы, какие-бы то ни было семейства — не более чем частности, не имеющие приоритетного права вещать от «мы» в заголовке, сколько бы раз они не тонули. Но частности, без которых целое - невозможно, развалится, вообще никуда не поплывёт. «У каждого жителя нашего города есть своя история, но не им она рассказана. У автора этой истории — тысяча глаз и ушей и пять сотен непрерывно строчащих перьев». Полифония не в привычном достоевском смысле, когда автор запирает персонажей в плохо проветриваемом помещении и заставляет их хором орать друг на друга - каждый о своём, а что-то вроде просторного пения каноном (всё-таки канон), когда каждый уникальный голос с индивидуальным тембром в нужный момент вливается и продолжает тянуть общую мелодию. (Слова очень поэтичны, текст местами даже чересчур красив: «Мы уходим в плаванье не оттого, что существует море. Мы уходим в плаванье, потому что есть гавань»— но кому нужны уродливые песни?) Мы-рассказчик, мы-слушатель, мы — отчаянно храбрые и малодушные, наивные и мудрые, расчётливые и безрассудные, убийцы и жертвы, мертвые и живые, - хор в молчании внимает сольной партии, чтоб подтвердить — мы, утонувшие. Нет, я совсем не знаток теории музыки, интерпретация чьих-либо символов веры — вообще отдельный от меня вид искусства, а уж степень сочувствия коллективному разуму не буду и уточнять - но всё же мне кажется, что автору удалось подобрать форму идеально соответствующую содержанию. Выжить в одиночку в океане можно — если не заплывать за буйки или фамилия твоя, допустим, Конюхов, но на каждом «Летучем голландце» знают: «Часть команды, часть корабля». Сила не в какой-то там правде — правда, как водится, у каждого своя, «сила в единстве» - целых двести тридцать человек тащили из моря камень весом 14 тонн, чтобы написать на нём эти слова, ставшие девизом города и его же эпитафией.

Людям свойственно не только видеть всюду метафоры, но и примерять их на себя, мол, и мы утонувшие, в каком-то смысле. Ну да… то есть, конечно, нет. Это очень личная история, не про вас, не про меня, не про нас — даже если есть привычка пить за тех кто в море. Но если вы из тех, кого книги «заставляют задуматься», то можно подумать вот о чём: вспомнить, осознать и принять всё, что сделало нас такими, какие мы теперь, это и есть возвращение домой.

«- В Данию? - В Марсталь»