ОглавлениеНазадВпередНастройки
Шрифт
Source Sans Pro
Helvetica
Arial
Verdana
Times New Roman
Georgia
Courier
Source Sans Pro
Размер шрифта
18
Цвет фона
© ООО «Издательство АСТ», 2017
* * *
Сонет I
From fairest creatures we desire increase,That thereby beauty's rose might never die,But as the riper should by time decease,His tender heir might bear his memory:But thou, contracted to thine own bright eyes,Feed'st thy light's flame with self-substantial fuel,Making a famine where abundance lies,Thyself thy foe, to thy sweet self too cruel.Thou that art now the world's fresh ornamentAnd only herald to the gaudy spring,Within thine own bud buriest thy content,And, tender churl, mak'st waste in niggarding. Pity the world, or else this glutton be, To eat the world's due, by the grave and thee.
От избранных существ потомства мы желаем,Чтоб роза красоты цвела из рода в род,Чтоб старому, когда к земле он пригнетаем,На смену возникал такой же юный всход.А ты, в себя лишь взор блестящий устремляя,Его огонь живишь из недр своих же благ,И, где обилие, там голод порождая,Нещаден к прелести своей, как лютый враг.Ты, мира лучший цвет и вестник несравненныйЛикующей весны, – хоронишь от людейВ сомкнутой завязи свой жребий драгоценныйИ разоряешься от скупости своей.Не объедай же мир чрез меру и чрез силу,Чтоб все его добро не унести в могилу.
Потомства от существ прекрасных все хотят,Чтоб в мире красота цвела – не умирала:Пусть зрелая краса от времени увяла –Ее ростки о ней нам память сохранят.Но ты, чей гордый взор никто не привлекает,А светлый пламень сам свой пыл в себе питает,Там голод сея, где избыток должен быть –Ты сам свой злейший враг, готовый все сгубить.Ты, лучший из людей, природы украшенье,И вестник молодой пленительной весны,Замкнувшись, сам в себе хоронишь счастья сны.И сеешь вкруг себя одно опустошенье.Ты пожалей хоть мир – упасть ему не дайИ, как земля, даров его не пожирай.
Мы красоте желаем размноженья,Нам хочется, чтоб цвет ее не вял, –Чтоб зрелый плод, – как все, добыча тленья –Нам нежного наследника давал.А ты, плененный сам собой, питаяТвой юный пыл своим топливом, самТворя бесплодье вместо урожая,Сам враг себе, жесток к своим дарам.Ты ныне миру вешних дней отрада,Один глашатай прелестей весны,В зачатке губишь цвет твоей услады,Скупец и мот небесной красоты. Так пожалей же мир, иначе плод Твоей красы с тобою гроб пожрет.
Сонет IIWhen forty winters shall besiege thy brow,And dig deep trenches in thy beauty's field,Thy youth's proud livery, so gaz'd on now,Will be a tatter'd weed, of small worth held:Then being ask'd where all thy beauty lies,Where all the treasure of thy lusty days,To say, within thine own deep-sunken eyes,Were an all-eating shame and thriftless praise.How much more praise deserv'd thy beauty's use,If thou couldst answer 'This fair child of mineShall sum my count, and make my old excuse,'Proving his beauty by succession thine! This were to be new made when thou art old, And see thy blood warm when thou feel'st it cold.Когда глубокие следы сорокалетьяЦветущий дол твоей красы избороздятИ нищенский покров из жалкого веретьяЗаменит юности блистательный наряд,Тогда-то на вопрос: что сделал ты с красою?Где все сокровища беспечно-добрых дней? –Постыдной было бы, нелепой похвальбоюОтветить: все они во впадинах очей.Не большею ли ты себя покрыл бы славой,Когда б ответить мог: «Прекрасное дитя,Мой долг вам уплатив, мне даст на старостьправо», –Кто возразил бы, вновь твой образ обретя?Вот от чего твое воспрянуло бы тело;Вот что остывшую бы кровь твою согрело.Когда, друг, над тобой зим сорок пролетят,Изрыв твою красу, как ниву плуг нещадный,И юности твоей убор, такой нарядный,В одежду ветхую бедняги превратят, –Тогда на тот вопрос, с которым обратятся:«Скажи, где красота, где молодость твоя?» –Ужель ответишь ты, вину свою тая,Что в мраке впалых глаз твоих они таятся?А как бы ты расцвел, когда б им не шутяОтветить вправе был спокойно и с сознаньем:«Вот это мной на свет рожденное дитяСведет мой счет и мне послужит оправданьем».Узнал бы ты тогда на старости любовь,Способную согреть остынувшую кровь.Когда твой лик осадят сорок зим,Изрыв красу твоей роскошной нивы,То блеск его, теперь неотразим,Представится тогда мрачней крапивы.И на вопрос, где красота былая,Сокровище твоих весенних дней,Не прозвучит ли как насмешка злаяОтвет: «В глуби ввалившихся очей»?Насколько ж будет лучше примененьеТвоих даров, когда ответишь: «ВотМой сын, в нем старости моей прощенье»…И снова лик твой миру зацветет. Так, стариком, ты станешь юным вновь, Когда в другом твоя зардеет кровь.
When forty winters shall besiege thy brow,And dig deep trenches in thy beauty's field,Thy youth's proud livery, so gaz'd on now,Will be a tatter'd weed, of small worth held:Then being ask'd where all thy beauty lies,Where all the treasure of thy lusty days,To say, within thine own deep-sunken eyes,Were an all-eating shame and thriftless praise.How much more praise deserv'd thy beauty's use,If thou couldst answer 'This fair child of mineShall sum my count, and make my old excuse,'Proving his beauty by succession thine! This were to be new made when thou art old, And see thy blood warm when thou feel'st it cold.
Когда глубокие следы сорокалетьяЦветущий дол твоей красы избороздятИ нищенский покров из жалкого веретьяЗаменит юности блистательный наряд,Тогда-то на вопрос: что сделал ты с красою?Где все сокровища беспечно-добрых дней? –Постыдной было бы, нелепой похвальбоюОтветить: все они во впадинах очей.Не большею ли ты себя покрыл бы славой,Когда б ответить мог: «Прекрасное дитя,Мой долг вам уплатив, мне даст на старостьправо», –Кто возразил бы, вновь твой образ обретя?Вот от чего твое воспрянуло бы тело;Вот что остывшую бы кровь твою согрело.
Когда, друг, над тобой зим сорок пролетят,Изрыв твою красу, как ниву плуг нещадный,И юности твоей убор, такой нарядный,В одежду ветхую бедняги превратят, –Тогда на тот вопрос, с которым обратятся:«Скажи, где красота, где молодость твоя?» –Ужель ответишь ты, вину свою тая,Что в мраке впалых глаз твоих они таятся?А как бы ты расцвел, когда б им не шутяОтветить вправе был спокойно и с сознаньем:«Вот это мной на свет рожденное дитяСведет мой счет и мне послужит оправданьем».Узнал бы ты тогда на старости любовь,Способную согреть остынувшую кровь.
Когда твой лик осадят сорок зим,Изрыв красу твоей роскошной нивы,То блеск его, теперь неотразим,Представится тогда мрачней крапивы.И на вопрос, где красота былая,Сокровище твоих весенних дней,Не прозвучит ли как насмешка злаяОтвет: «В глуби ввалившихся очей»?Насколько ж будет лучше примененьеТвоих даров, когда ответишь: «ВотМой сын, в нем старости моей прощенье»…И снова лик твой миру зацветет. Так, стариком, ты станешь юным вновь, Когда в другом твоя зардеет кровь.
Сонет IIILook in thy glass, and tell the face thou viewestNow is the time that face should form another;Whose fresh repair if now thou not renewest,Thou dost beguile the world, unbless some mother.For where is she so fair whose unear'd wombDisdains the tillage of thy husbandry?Or who is he so fond will be the tombOf his self-love, to stop posterity?Thou art thy mother's glass, and she in theeCalls back the lovely April of her prime:So thou through windows of thine age shalt see,Despite of wrinkles this thy golden time. But if thou live, remember'd not to be, Die single, and thine image dies with thee.Ты видишь в зеркале свое изображенье?Скажи ему: пора подобное создать;Иначе у земли ты совершишь хищенье,У юной матери отнимешь благодать.Где та красавица, чья девственная ниваТакого пахаря отвергла бы, как ты?Найдется ли глупец, чтоб скрыть себялюбивоВо мраке гробовом наследье красоты?Для матери твоей ты зеркало такое ж,Она в тебе апрель свой дивный узнает:Сквозь стекла старости в родных чертах откроешьТы также золотой звезды своей восход.Но, если хочешь ты посмертного забвенья,То умирай тогда один – без отраженья.Подумай, в зеркале увидев образ свой,Что должен он в другом созданье возродиться;А если нет, то мир обманут был тобойИ счастья мать одна через тебя лишится.Кто б пренебречь дерзнул любовию твоейИз дев, как ни была б собой она прекрасна,И грудь могла ль ее так сделаться бесстрастна,Чтоб захотеть сойти в могилу без детей?Ты матери своей хранишь изображенье –И видит вновь она в тебе свою весну.Ах, так и ты, склоня взор к старости окну,Увидишь и вкусишь вновь юности волненье!Но если хочешь быть забытым, милый мой,Умри холостяком, а с ним и образ твой.Вот зеркало. Взгляни и отраженьюСкажи: пора преемника создать,Иначе ты лишишь благословеньяМир светлый и неведомую мать.Где та, чья непорочная утробаОтвергнет радость понести твой плод?Где тот, кто хочет быть подобьем гробаВ самолюбви, чтоб прекратить свой род?Ты отблеск матери, верни ж и ты ейАпрель ее красы. И пусть твой сынТебе вернет назад дни золотыеТвоей весны в дни грустные морщин! Но коль не хочешь памяти людей, Умри один с наружностью своей!
Look in thy glass, and tell the face thou viewestNow is the time that face should form another;Whose fresh repair if now thou not renewest,Thou dost beguile the world, unbless some mother.For where is she so fair whose unear'd wombDisdains the tillage of thy husbandry?Or who is he so fond will be the tombOf his self-love, to stop posterity?Thou art thy mother's glass, and she in theeCalls back the lovely April of her prime:So thou through windows of thine age shalt see,Despite of wrinkles this thy golden time. But if thou live, remember'd not to be, Die single, and thine image dies with thee.
Ты видишь в зеркале свое изображенье?Скажи ему: пора подобное создать;Иначе у земли ты совершишь хищенье,У юной матери отнимешь благодать.Где та красавица, чья девственная ниваТакого пахаря отвергла бы, как ты?Найдется ли глупец, чтоб скрыть себялюбивоВо мраке гробовом наследье красоты?Для матери твоей ты зеркало такое ж,Она в тебе апрель свой дивный узнает:Сквозь стекла старости в родных чертах откроешьТы также золотой звезды своей восход.Но, если хочешь ты посмертного забвенья,То умирай тогда один – без отраженья.
Подумай, в зеркале увидев образ свой,Что должен он в другом созданье возродиться;А если нет, то мир обманут был тобойИ счастья мать одна через тебя лишится.Кто б пренебречь дерзнул любовию твоейИз дев, как ни была б собой она прекрасна,И грудь могла ль ее так сделаться бесстрастна,Чтоб захотеть сойти в могилу без детей?Ты матери своей хранишь изображенье –И видит вновь она в тебе свою весну.Ах, так и ты, склоня взор к старости окну,Увидишь и вкусишь вновь юности волненье!Но если хочешь быть забытым, милый мой,Умри холостяком, а с ним и образ твой.
Вот зеркало. Взгляни и отраженьюСкажи: пора преемника создать,Иначе ты лишишь благословеньяМир светлый и неведомую мать.Где та, чья непорочная утробаОтвергнет радость понести твой плод?Где тот, кто хочет быть подобьем гробаВ самолюбви, чтоб прекратить свой род?Ты отблеск матери, верни ж и ты ейАпрель ее красы. И пусть твой сынТебе вернет назад дни золотыеТвоей весны в дни грустные морщин! Но коль не хочешь памяти людей, Умри один с наружностью своей!
Сонет IVUnthrifty loveliness, why dost thou spendUpon thyself thy beauty's legacy?Nature's bequest gives nothing, but doth lend,And being frank she lends to those are free.Then, beauteous niggard, why dost thou abuseThe bounteous largess given thee to give?Profitless usurer, why dost thou useSo great a sum of sums, yet canst not live?For having traffic with thyself alone,Thou of thyself thy sweet self dost deceive.Then how, when nature calls thee to be gone,What acceptable audit canst thou leave? Thy unused beauty must be tomb'd with thee, Which, used, lives th' executor to be.О расточительный! Зачем в расцвете юномНа самого себя изводишь ты свой клад?Природа не дарит, а в долг дает красу нам,И торовата к тем, кто также тороват.Прекрасный скопидом, зачем добро чужое,Тебе врученное, считаешь ты своим?Безумный ростовщик, зачем тебе такоеБогатство, если жить ты не даешь другим?Ведь в ростовщичество с самим собой играя,Красавец, ты себя обманываешь сам:Наш бренный мир на зов природы покидая,Какой, скажи, итог ты завещаешь нам?Краса твоя пойдет в один с тобою ящик,А не останется, как твой душеприказчик.Скажи мне, красота, зачем ты расточаешьБезумно на себя все, что ни получаешь?Природа не дарит, а лишь взаймы дает,И то лишь тем, кто долг свой честно отдает.Зачем же ты, скупец, во зло употребляешьВрученное тебе и праздно расточаешь?Такие суммы, друг, не следует сорить,Когда и без того едва ты можешь жить!Имея дело лишь с одним самим собою,Себя же выгод всех лишаешь ты в борьбе.Когда ж твой бренный прах покроется землею,То что благого ты оставишь по себе?Бесплодной красота твоя сойдет в могилу,Тогда как по себе ты б мог оставить силу.Прелестный мот небесных чар, не тратьСам на себя дары благой природы!Свободная, она ведь может взятьТо, что дарует в долг детям свободы.И так, зачем ты, красота скупая,Не отдаешь с щедротой то, что щедроТебе дано, без пользы возвращаяСокровище в сокровищное недро?Имея дело только сам с собой,У чар твоих крадешь ты обаянье,И в день Суда, за гробовой доскойКакое ты предъявишь оправданье? Бесплодная краса умрет с тобой, Но, давши плод, останется живой.
Unthrifty loveliness, why dost thou spendUpon thyself thy beauty's legacy?Nature's bequest gives nothing, but doth lend,And being frank she lends to those are free.Then, beauteous niggard, why dost thou abuseThe bounteous largess given thee to give?Profitless usurer, why dost thou useSo great a sum of sums, yet canst not live?For having traffic with thyself alone,Thou of thyself thy sweet self dost deceive.Then how, when nature calls thee to be gone,What acceptable audit canst thou leave? Thy unused beauty must be tomb'd with thee, Which, used, lives th' executor to be.
О расточительный! Зачем в расцвете юномНа самого себя изводишь ты свой клад?Природа не дарит, а в долг дает красу нам,И торовата к тем, кто также тороват.Прекрасный скопидом, зачем добро чужое,Тебе врученное, считаешь ты своим?Безумный ростовщик, зачем тебе такоеБогатство, если жить ты не даешь другим?Ведь в ростовщичество с самим собой играя,Красавец, ты себя обманываешь сам:Наш бренный мир на зов природы покидая,Какой, скажи, итог ты завещаешь нам?Краса твоя пойдет в один с тобою ящик,А не останется, как твой душеприказчик.
Скажи мне, красота, зачем ты расточаешьБезумно на себя все, что ни получаешь?Природа не дарит, а лишь взаймы дает,И то лишь тем, кто долг свой честно отдает.Зачем же ты, скупец, во зло употребляешьВрученное тебе и праздно расточаешь?Такие суммы, друг, не следует сорить,Когда и без того едва ты можешь жить!Имея дело лишь с одним самим собою,Себя же выгод всех лишаешь ты в борьбе.Когда ж твой бренный прах покроется землею,То что благого ты оставишь по себе?Бесплодной красота твоя сойдет в могилу,Тогда как по себе ты б мог оставить силу.
Прелестный мот небесных чар, не тратьСам на себя дары благой природы!Свободная, она ведь может взятьТо, что дарует в долг детям свободы.И так, зачем ты, красота скупая,Не отдаешь с щедротой то, что щедроТебе дано, без пользы возвращаяСокровище в сокровищное недро?Имея дело только сам с собой,У чар твоих крадешь ты обаянье,И в день Суда, за гробовой доскойКакое ты предъявишь оправданье? Бесплодная краса умрет с тобой, Но, давши плод, останется живой.
Сонет VThose hours, that with gentle work did frameThe lovely gaze where every eye doth dwell,Will play the tyrants to the very sameAnd that unfair which fairly doth excel;For never-resting time leads summer onTo hideous winter, and confounds him there;Sap check'd with frost, and lusty leaves quite gone,Beauty o'ersnow'd and bareness every where:Then, were not summer's distillation left,A liquid prisoner pent in walls of glass,Beauty's effect with beauty were bereft,Nor it, nor no remembrance what it was: But flowers distill'd, though they with winter meet, Leese but their show; their substance still lives sweet.Те самые часы, чьей силой властнойКраса весны так дивно расцвела, –Как злой тиран, разрушат вид прекрасныйИ уничтожат все свои дела.Не хочет время ждать! Отрада лета,Глядишь, сменилась скучною зимой,Замерзла жизнь, нет ни листа, ни цвета,И спит краса под снежной пеленой.Да, если б сок цветов мы в плен не брали,Чтоб сохранить следы весны в стекле, –С красой бы все дела ее пропали,Была б она забыта на земле;Сок извлечен, – и есть предел утрате:Хоть нет цветов, – есть жизнь в их аромате.То время, что в труде приятном взор создало,Который всех теперь влечет и веселит,Тираном станет вновь, как то не раз бывало,И прежней красоты навек его лишит.Затем что время, вслед за уходящим летом,Приводит из-за гор суровую зиму –И мерзнет сок в лесу пустынном и раздетом,А взор лишь видит снег, безжизненность и тьму.Тогда, мой друг, когда благие соки летаНе заключил бы рок в стеклянную тюрьму,Вся красота его погибла б без приветаИ превратилась в прах, чтоб погрузиться в тьму.Но нежный цвет, в экстракт на зиму превращенный,Теряет внешность лишь, не запах благовонный.Те самые часы, что нам родятПрелестный лик, чарующий все взгляды,Как злой тиран в тиши готовят яд,Чтоб смыть с лица блеск вешнего наряда.Ведь время неустанно гонит летоК убожеству уродливой зимы,Где снегом все, как саваном одето,Где листья и цветы – добыча тьмы.Когда в стенах хрустального фиалаНе жил бы вешний запах и зимой,То сладость бы его не оживала,И память бы о нем была немой. Но, извлеченный из цветов, зимою Хранит он хоть на вид – их суть собою.
Those hours, that with gentle work did frameThe lovely gaze where every eye doth dwell,Will play the tyrants to the very sameAnd that unfair which fairly doth excel;For never-resting time leads summer onTo hideous winter, and confounds him there;Sap check'd with frost, and lusty leaves quite gone,Beauty o'ersnow'd and bareness every where:Then, were not summer's distillation left,A liquid prisoner pent in walls of glass,Beauty's effect with beauty were bereft,Nor it, nor no remembrance what it was: But flowers distill'd, though they with winter meet, Leese but their show; their substance still lives sweet.
Те самые часы, чьей силой властнойКраса весны так дивно расцвела, –Как злой тиран, разрушат вид прекрасныйИ уничтожат все свои дела.Не хочет время ждать! Отрада лета,Глядишь, сменилась скучною зимой,Замерзла жизнь, нет ни листа, ни цвета,И спит краса под снежной пеленой.Да, если б сок цветов мы в плен не брали,Чтоб сохранить следы весны в стекле, –С красой бы все дела ее пропали,Была б она забыта на земле;Сок извлечен, – и есть предел утрате:Хоть нет цветов, – есть жизнь в их аромате.
То время, что в труде приятном взор создало,Который всех теперь влечет и веселит,Тираном станет вновь, как то не раз бывало,И прежней красоты навек его лишит.Затем что время, вслед за уходящим летом,Приводит из-за гор суровую зиму –И мерзнет сок в лесу пустынном и раздетом,А взор лишь видит снег, безжизненность и тьму.Тогда, мой друг, когда благие соки летаНе заключил бы рок в стеклянную тюрьму,Вся красота его погибла б без приветаИ превратилась в прах, чтоб погрузиться в тьму.Но нежный цвет, в экстракт на зиму превращенный,Теряет внешность лишь, не запах благовонный.
Те самые часы, что нам родятПрелестный лик, чарующий все взгляды,Как злой тиран в тиши готовят яд,Чтоб смыть с лица блеск вешнего наряда.Ведь время неустанно гонит летоК убожеству уродливой зимы,Где снегом все, как саваном одето,Где листья и цветы – добыча тьмы.Когда в стенах хрустального фиалаНе жил бы вешний запах и зимой,То сладость бы его не оживала,И память бы о нем была немой. Но, извлеченный из цветов, зимою Хранит он хоть на вид – их суть собою.
