6. НАШ ДОМ
До конца недели я изучил все уголки дома и подружился со всеми, даже с поваром киром Танасием.
Вначале наши отношения не ладились. Не потому что он был плохим человеком. Дело в другом. Когда он встречал меня в саду, он всегда проявлял ко мне дружелюбие, а иногда даже давал какую-нибудь кость. Но горе мне, если я шагну за порог кухни, когда он тоже находился там!
Кастрюли, миски, ложки, стулья, щипцы словно сговаривались на убийство. Едва завидев меня, с полок, со столов, из углов – вся утварь неслась со свистом по воздуху в одну точку – в мою несчастную голову.
Я заключил, что на кухне нет места нам двоим одномоментно. Или я, или он.
И поскольку все эти разборки задевали мою честь, я решил не ступать в поварское королевство в его присутствии. И раз он был ангелом в саду и чертом на кухне, то я, как послушный пес, взял привычку встречаться с ним только в его ангельской ипостаси, то есть в саду.
Все остальные на кухне меня терпели и привечали. Кира Мария, повариха, совала мне то кусочек мяса, то косточку. Милая Мариго́, мой друг Сотирис, кучер-англичанин, помощник кучера грек, портниха Евангелия, гладильщица кира Ри́ни, со всеми я был дружен, и все хорошо ко мне относились.
Особенно глубокую любовь я испытывал к садовнику Василису.
Василис был добрым и спокойным человеком – седой, с карими глазами под тенью черных бровей.
Весь день он работал в саду и почитал за честь выращивать лучшие цветы и самые отборные овощи во всей Александрии. Говорил он тихо, немногословно, был очень добр и терпелив с двумя своими помощниками-арабами. Общества же избегал. Остальные слуги, хоть и уважали его, но называли «нелюдимым» и «угрюмым».
Однако, никто не слыхивал от него резкого слова.
Так что без лишних разговоров его просто оставили в покое.
Я сразу сильно полюбил его.
Множество раз, сидя на каком-нибудь перевернутом горшке он молча гладил меня и тихонечко теребил мои уши, глядя перед собой глазами полными печали и дум.
Другие задавались вопросами. Я – никогда. Я знал, что он в глубокой печали. Я чувствовал эту печаль и любил ее, хотя ничего о ней и не знал. Свернувшись у его ног, я позволял себя гладить. Так проходило время.
Люди считают нас, животных, тупыми и несмышлеными. Да, речь нам недоступна, но зато мы интуитивно чувствуем настроение того, кого любим, и гораздо лучше, чем те же люди. Мы знаем что такое печаль и различаем ее. И когда мы зарываемся носом в чьи-то руки и заглядываем в глаза – мы говорим этим: «Я знаю, я чувствую, что тебе грустно на душе. И поэтому я люблю тебя в два раза сильнее, я, твой бессловесный друг».
Как-то господин Васиотакис сказал про Василиса:
– Думаю, у этого человека какая-то скрытая драма в жизни. Кто знает, какие бури забросили его сюда, в Египет, в наш дом, где он честно трудится и зарабатывает себе на жизнь…
Василис был странным человеком, не похожим на остальных слуг.
Днем он прилежно работал в саду. Но вечером, когда темнело, он удалялся в свой домик на краю сада, зажигал лампу и часами не отрывался от книг. Порой в его единственном окне горел свет, когда все остальные окна уже были погашены.
У Василиса имелся и свой враг. Это был молочник-болгарин.
Я никогда не видел, как они ругались. Но стоило подъехать повозке, полной кувшинов с молоком, откуда спрыгивал на землю светловолосый, плосколицый молочник, как Василис мрачнел, сжимал челюсти, удалялся, закрывался в своей коморке и не появлялся, пока повозка не уедет и не умолкнет вдали звук колокольчика, подвешенного к лошадиной шее.
С хозяевами у меня было все замечательно. Все меня любили.
Но сам я делал между ними различия.
К примеру, я любил своего хозяина, но держался подальше от хозяйки. Сходил с ума по Мицосу, но не по Христо. Хотя и на Христо я не мог пожаловаться, разве что он все время говорил со мной на английском и продолжал называть меня Скамбом.
Христо был приятелем господина Васиотакиса, порядком моложе него, а еще он оказался двоюродным братом моей хозяйки. Во всем нем сквозило английское. Говорил он сквозь зубы, с иностранным акцентом. Смеялся и ступал, как англичанин, избегал рукопожатий и держал себя немного надменно. По его словам, он вырос в Англии и там же обучался, его восхищало все английское и только английское. Весьма недурен собой, высокий, худощавый, всегда хорошо одетый и вежливый, он был все-таки суховат. И животных он любил как-то слишком напоказ.
Его семья жила в Англии. Поселившись в Александрии, он часто захаживал в наш дом. Мои хозяева любили его как члена своей семьи.
Совсем из другого теста был Мицос, парень двадцати лет, с душой нараспашку, простой, жизнелюбивый, он все время улыбался, насвистывал или напевал.
Как только я видел его, то бежал к нему, где бы он ни был, бросался к нему играть, не принимая в расчет, в чем он одет, в грязи ли или в пыли мои лапы.
С Евой все было иначе. Как только я видел ее, пятнадцатилетнюю девочку, первой моей мыслью бывало тут же подбежать к ней. Но я всегда останавливался на полпути. Если мне случалось подойти к ней поближе, и у меня было хоть немного грязи на лапах, она сразу останавливалась, отступала в сторону, закрывала руками свои юбки и строгим тоном говорила мне:
– Сидеть, Буян, сидеть!
Почему сидеть, ведь я еще не «вставал»? Как же бесила меня эта девчонка.
И все же, как ни крути хвостом, я любил ее, как и Василиса. Мне нравилась ее гибкая стать, ее строгий стиль, ее каштановые волосы, ее легкая походка. И когда она забывала, что ей пятнадцать, и носилась с младшими братьями и сестрами, за ней было никому не угнаться.
Порой, умытый и чистый, я без приглашения входил в дом, заставал ее читающей или шьющей и с удовольствием сворачивался калачиком у ее ног. И она никогда меня не отгоняла. Само собой, она частенько гладила меня и слегка почесывала мне голову кончиками пальцев. Мне нравилась ее ласка, пусть и немного машинальная.
Однако игр с ней я никогда не затевал. И горе мне, если я зайду на кухню, когда она месит там тесто для кренделей или укладывает слоями пахлаву! Мой визит закончился бы так же ужасно, как и с киром Танасием, если бы я навлек на себя его гнев.
А с младшими, с любимым моим Лукасом, с задирой Аней и ее бледной тенью Лизой был сплошной праздник.
Но, к сожалению, у них были уроки!
И что это за напасть такая? Дети по всему свету проводят свои прекраснейшие дни склоненные за столом, тычут в бумагу какой-то палочкой с железным наконечником, которую называют перьевой ручкой, и скрипят ей, или читают какие-то испещренные непонятными значками листы, которые они называют книгами!
И это в то время, когда сияет солнце, и лилии, жасмин и нарциссы источают свои ароматы; в то время, когда в полуденную жару ты залезаешь в садовую ванну или растягиваешься в тени какого-нибудь большого дерева под шепот ветерка, дети «учатся», их глаза прикованы к черным значкам в книжках, уши заткнуты пальцами, чтобы случайно не услышать щебетание воробьев или лая какого-нибудь Буяна, который зовет их выйти попрыгать и поразмяться!
Несчастные детеныши человеков!
Учителя и учительницы, мисс и мадемуазели сменяли в классной комнате друг друга весь день, и дверь в эти часы для меня была закрыта.
Все это мне очень не нравилось. Но больше всего не нравилась мне одна мадемуазель, которая однажды принесла с собой котенка, и я получил тумака, потому что попытался его придушить. Смешной такой котенок, крошка, с розовым бантиком на шее!
С того самого дня, как только меня замечала эта пухлая мадемуазель, она издавала пронзительный вопль, прикидывалась испуганной, и любой, кто бы там ни был, поспешно ловил меня и вышвыривал вон.
Мисс я тоже не любил, не только за то, что она была тощей, как жердь, и за ее большие торчащие зубы, но и за то, что у нее, как и у мадемуазели, был чужой запах.
Пусть вам это не покажется странным. Так уж мы, собаки, устроены. Нам нравится запах дома. По запаху мы узнаем свой дом, хозяев, и никогда не кусаем их. Не то иностранцы, они раздражают нас своим запахом, и мы пугаем их своими клыками.
Поэтому вы можете подметить, что изредка мы рычим и на домашних родственников, когда те приходят с улицы. Как будто впервые их видя, мы обнюхиваем их пару раз и только тогда понимаем по запаху, что они из родни наших хозяев.
Но это не обязывает нас любить всех родственников. Доказательство – Врасид.
У госпожи Васиотаки была сестра, госпожа Сардели́ди. Ее муж был адвокат, он жил неподалеку от нас. То и дело вся их семья без приглашения заваливалась к нам. Госпожа Сарделиди была ничем не примечательная тетенька, не злая, но и не особо добрая, в целом без огонька, ни рыба, ни мясо. Она была их тех существ, что вроде живут, а вроде и не живут, все едино.
Однако, ее муж и сын возмещали ее «никаковость» за десятерых, каждый!
Более неприятного человека, чем господин Сардели́дис я не встречал. Он был длинным-предлинным и тощим, с большим крючковатым носом, с выступающими зубами в золотых коронках, искавшими, будто, кого бы куснуть. Свои три оставшиеся волосинки он отращивал такой длины, чтобы они дугой пересекали его лысину и прилеплялись к противоположной стороне. Крикун, балабон, склочник, зануда, он слова не мог сказать, чтобы не прибавить к нему пару вычурных эпитетов. Все на свете знал. И навязывал каждому свое мнение.
Его звали Амбрузис. Но имя это не казалось ему достаточно благородным. Так что волею его жена на людях называла его «Амвросио».
Сын их получился удачной копией отца, только жирный, рыхлый, в вечно запачканной одежде и с немытыми руками.
Это и был Врасид.
Никто не любил его в нашем доме, но все вынуждены были терпеть его ради госпожи Васиотаки – та сильно любила свою сестру.
Вот какой доброй была госпожа Васиотаки. Она любила всех и привечала всех, кто входит в дом. Даже невыносимого сиора Амбрузиса она терпеливо сносила, чуть ли не с любовью.
Ни капли свой благосклонности не теряла она никогда, особенно по отношению к мужу.
Однако зачастую сиор Амбрузис испытывал ее стойкость.
Меня она доброжелательно терпела. Зная, как сильно хозяин любит животных, она позволяла мне заходить в дом, особо не жалуясь, главное, чтобы я был чистым. Однако, она пересиливала себя – ей всегда претило все, что хоть на самую малость нарушало порядок в ее домохозяйстве.
Сиор Амбрузис знал об этом и все время старался посеять между нами семена раздора.
– Свояченица Марина, – говорил он ей, – как ты терпишь собак в своем жилище, ты же добропорядочная, опрятная домохозяйка? Неужели ты не боишься тех вредоносных, опасных микробов, что таит его нечистая, вонючая пасть? Вдобавок, неисчислимые насекомые, коих он переносит в своей густой лохматой шерсти могут заселить твои ухоженные ковры.
– А что я могу поделать, Амбрузис, такова воля Йоргоса, – ответствовала госпожа Васиотаки с простодушной улыбкой. – Я уж ему говорила, но он и слушать не хочет.
– Будь я на твоем месте, я бы сказал ему… – начал было сиор Амбрузис.
И начал громоздить свои теории, одна нелепей другой, чтобы доказать, насколько пагубно для людей присутствие животных в доме.
Уфф! Как же я его ненавидел!
Дети тоже терпеть его не могли. То и дело он находил повод их отругать.
Если дети гуляли в саду, то едва завидев издалека его приближение, они разбегались и прятались. Горе им, если он успевал заметить на их передниках хоть пятнышко грязи!
А без грязи никогда не обходилось.
Для этого передники и надевают, как однажды разгневанно сказала Ева, когда сиор Амбрузис решил в очередной раз поднять в доме бучу.
Как-то раз Лиза заперлась вместе со мной в вольере птичника чтобы пособирать яйца из гнезд. Аня рассердилась – она тоже хотела попасть в птичник, но ей пришлось остаться снаружи. Она в порыве дернула решетчатую дверцу, но не смогла ее открыть и со злости стала подбирать камешки и кидаться ими в Лизу из-за сетки.
Лиза, белокурая, с выцветшими на солнце волосами, слегка трусливая, безынициативная и безвольная, была полностью подчинена шатенке – порывистой и вспыльчивой Ане: та «держала ее у себя в кармане», но и яростно, страстно защищала ее каждый раз, случись кому-то тронуть ее сестру-близняшку.
– Открой мне, сейчас же открой мне! – кричала Аня, порывисто тряся дверью.
Лиза перепугалась, собрала яйца в фартук и попыталась ей отворить. Но из-за резких Аниных дерганий решетчатую дверь заклинило, и ее невозможно было открыть ни на щелку. И ни Аня не могла войти, ни Лиза не могла выйти.
Что было делать сестрам? Кричать они не смели – госпожа Васиотаки запрещала им вмешиваться в сбор яиц. А Лукаса, их родного защитника, не было рядом.
Лиза, как всегда, пустилась в слезы. Но Аня так просто не сдавалась, она стала искать выход.
– Ты мелкая и тощая, – сказала она сестре. – Положи яйца обратно в гнезда и пролезь в дырку под стеной, откуда выходят куры.
Эта дырка, что у самой земли, была закрыта железной дверкой. Аня открыла ее, и я легко в нее пролез. Но Лиза в нее не пролезала.
Снова рев и отчаянье!
Рядом нашлась мотыга. Аня разрыла мотыгой землю, достаточно, чтобы Лиза просунула голову и плечи. Аня потянула ее, Лиза оттолкнулась ногами и, наконец, вылезла.
Можете себе представить, в каком ужасном виде она была. Лицо, волосы, одежда, ноги – все в земле!
В таком виде мы выходили из курятника и тут же наткнулись на сиора Амбрузиса, который шел в дом.
Само собой, первым делом он поднял крик. Его услышала Ева – она сидела с книгой под тенистой перголой, и тут же побежала спасать сестер.
– Ладно, ладно, дядя, не кричите, все поправим, – сказала она ему, отряхивая грязь с одежды близнецов.
Но я видел, что лицо ее побледнело в предчувствии катастрофы.
Она отвязала им передники, скомкала их в сверток и повела сестер к задней двери дома.
– Глупышки несмышленые! – рассерженно шептала она. – Не могли меня позвать?..
У Лизы слезы текли ручьями по грязному лицу. Аня не плакала, но поутратила свой боевой дух и привычку командовать.
Мы зашли в подвал, там Ева сняла с близнецов верхнюю одежду, туфли и носки, велела кире Рине не причитать, а забрать запачканную одежду. В одних сорочках, с голыми ногами, она бегом подняла малышек наверх, на второй этаж, где были детские комнаты, и повела их прямиком в ванную.
Я сидел за дверью и ждал.
Но не прошло и пяти минут, как раздался сердитый голос госпожи Васиотаки:
– Аня, Лиза! Где вы? И следом тут же:
– Ева, Ева!
В ванной с шумом текла вода. Но чуткий Евин слух уловил крики матери. Красная от досады и ярости она вышла из ванной.
– Да, мама! – ответила она нарочито спокойным тоном.
– Пусть двое младших немедленно спускаются вниз.
– Но мама! Они немного запачкались, и я их отмываю. Я приведу их, как только их одену.
– А почему они запачкались? С чьего молчаливого согласия они пошли в курятник? Быстрее спускайтесь! – приказала сердитым голосом госпожа Васиотаки.
– Да, мама, сейчас.
И Ева снова пошла в ванную.
– Успел-таки сиор Амбрузис… – сказала она, от негодования пренебрегая даже крупицами уважения к своему лысому дяде. – Поняли, глупые вы дети?..
Она закрыла дверь, и я не услышал, что она им прошептала в конце.
Когда близнецы наконец-то вышли, переодетые в чистое, с еще влажными расчесанными волосами, их движения были неловки, словно у мышек, вылезших из плошки с маслом.
Они спустились.
Сиор Амбрузис был в кабинете – развалился в глубоком кресле, с улыбочкой, обнажавшей все его длинные желтые зубы в золотых коронках. Он потирал руки от удовольствия, когда госпожа Васиотаки распекала близнецов, а они, бедняжки, повесив головы, выслушивали упреки, обе красные и напуганные.
– Я же запретила вам собирать яйца… – начала мама.
– В гнездах, кишащих насекомыми и микробами, – встрял сиор Амбрузис, щеря свои зубы.
– И я говорила вам, не заходить в курятник без разрешения… – продолжила мама.
– Где используют порошковое средство против орнитопаразитов, поэтому находится там вредно вдвойне, – перебил ее сиор Амбрузис.
Тут даже терпеливая госпожа Васиотаки не выдержала.
– Простыми словами – там пыль, и вши. Говори уж, чтобы мы тебя понимали, Амбрузис! – засмеялась она.
– А что такого? Почему бы младшеньким не подучить новых слов, более точно передающих значение… – начал Сарделидис.
Завязалась беседа, во время которой Ева подала младшим знак уходить. На этом выговор закончился.
Но наказания они не избегли. В обед малышек закрыли в классной комнате делать уроки, а вечером за ужином их обеих лишили фруктов. Отец узнал об их проступке, поглядел на раскопанный лаз, на заклинившую дверь и отругал их тоже.
Уф! Как же я ненавидел этого мерзкого, занудного двуногого Сарделидиса!
Он никогда не упускал возможности донести на детей их матери. Он говорил ей, что дети «погрязли в отвратительной и ужасающей нечистоте». Что они «празднолюбивые, необразованные неучи». Что их несомненно «одолеет брюшной тиф или столбняк».
И не успокаивался, пока детей с криком не отсылали в учебный класс. Тогда, потирая руки, он улыбался, словно пиратский череп, и приговаривал:
– Они еще не подозревают, несчастные, скольким опасностям подвергаются.
К Еве у него тоже были претензии – она-де читала «морально разрушительные произведения», вместо того, чтобы «углубиться в Новый Завет и Хрестоматию».
Меня переполняла ярость! Распирало желание спросить его, разве он, в своей деревне, где вырос, не читал сказок? И неужели он не возился в земле, когда был еще резвым ребенком, с волосами на голове?
Хотя дети утверждали, что он никогда не был маленьким, никогда не смеялся, никогда не играл. Что он родился сразу лысым, ворчливым стариком. И мне кажется, они правы, так оно и было.
Ева не любила его. Христо выслушивал его с иронической ухмылкой, не перебивал и, считая себя выше, позволял ему самому распутывать клубок своих бредовых идей. А затем, не отвечая, заводил разговор на другую тему.
Даже госпоже Васиотаки подчас было не по себе, особенно когда тот пугал ее болезнями.
– Типун тебе на язык, Амбрузис! – говорила она ему испугано.
Мицос же поднимал бунт.
– Но мама, – вспыхивал он, едва закрывалась дверь за господином Сарделидисом, – как ты выносишь этого занудного человека! Скажи ему хоть раз, чтобы он понял, как он достает нас своими теориями!
– Тише, тише, дитя мое, – отвечала госпожа Васиотаки с ее вечным добродушием. – У всех у нас есть недостатки. Каждому из нас нужно уметь выносить закидоны других. Иначе как другие будут выносить нас?
Тогда Мицос улыбался и обнимал мать.
– Ты терпелива, как Иов, мама, – говорил он ей. – Но у нас нет такого терпения, а дядя наш невыносим!
Мицос был бунтарем в этом доме.
– Это критское наследие его отца, – говорила, вздыхая, терпеливая госпожа Васиотаки.
Мицос был очень аккуратен, следил за собой и своей одеждой – она у него была как только что из шкафа. Однако, против «строгих правил» он восставал. Ему нравилась свобода. Нравилось растянуться на диване и вздремнуть после обеда, в жаркие летние часы. Мать же беспокоила его, требуя подложить под голову кружевную салфетку, которую она называла «антигрязь».
– Отстань, мама, убери ее, ради бога, она натирает мне шею!
– Но дитя мое, ты засалишь кожу дивана…
– Не волнуйся, мама, я умываюсь каждое утро.
– Но она не помешает…
– Нет, мама, все нормально!
– Какой же ты, а! Когда я была маленькой, я была гораздо послушнее.
Мицос снова смеялся и целовал матери руку.
– Запеленай меня, как раньше, – мягко говорил он, – и увидишь – я стану самым послушным мальчиком на свете!
– Хотя бы ноги убери с дивана, запачкаешь.
– Не беспокойся мама, я хорошенько почистил ботинки перед тем, как зайти в дом.
– Ох, ну что ты за ребенок!…
Бедная госпожа Васиотаки обреченно покачала головой и вернулась на место.
Мой хозяин улыбнулся и отпустил шутку:
– Конечно, – сказал он ей, – меня-то ты укротила за столько лет, приучила в узде ходить. Теперь мой сын за меня бунтует.
Одним прыжком Мицос вскочил и обнял мать.
– Все хорошо, мама, давай свою салфетку.
И с радостью положил салфетку на диванную подушку, вздыхая:
– Эх, чистюля ты с Хиоса!… Всех нас, мама, достанешь, и отца, и весь дом.
На самом деле хозяин мой не терпел никакого давления. Он был еще более своенравным, чем Мицос. И бедная госпожа Васиотаки всегда уступала ему:
– Как пожелаешь, Йоргос, как пожелаешь.
Спустя несколько дней я привык к александрийской жизни и, должен признаться, она мне нравилась. Я был бы абсолютно счастлив, если б меня на грызла одна мысль.
Целый месяц прошел, а я еще не смыл с себя позора первого дня, бесславной охоты. После моей неудачи, не знаю уж, что случилось, но ни одна кошка не казала тут и кончика хвоста.
Наконец это заметила и госпожа Васиотаки.
– Знаете что, дети? – сказала она, – После появления Буяна попрятались все кошки, эти бичи окрестностей. Похоже, его присутствие заставляет их держаться подальше.
– Наверное, первая кошка, за которой погнался Буян, – предположила Лиза, – пошла и рассказала всем остальным кошкам, они напугались и убежали.
– Что же она им рассказала? – спросил Лукас.
Аня не ответила и призадумалась. Затем обернулась к отцу и предложила:
– Знаешь что, папа? Поставь ловушку в саду, чтобы поймать ту рыжую кошку, первую, которая сбежала от Буяна, и увидишь, что остальные вернутся. А то сейчас она их запугивает не приходить…
Господин Васиотакис рассмеялся и ласково хлопнул ее по плечу.
– Их разорвет Буян, или они разбегутся от страха, зачем нам это, глупенькая ты моя девочка. Конечно, лучше, чтобы Буян их не убивал – мы все равно от них избавились. Вот, что нам нужно. Убийство – это дикость. Пусть себе живут.
Но я вовсе не хотел этого! Честь моя страдала от невозможности смыть великий позор моей первой неудачи.
И с каждым днем горечь моя только росла.
