5. БЕССЛАВНАЯ ОХОТА
Кухня, большая, просторная, вымощенная плиткой и наполненная светом, сияла чистотой. Бесчисленные медные сверкающие кастрюли красовались рядами на полках, одна блестящей другой, от большой до самой маленькой – как солдаты на параде.
Повар, повариха-помощница, официант, горничные, арабы и христиане, жили все вместе как братья, работали, беседовали, иногда ссорились; все в чистом, подтянутые, с живыми веселыми лицами, так что отрадно было на них посмотреть.
Рядом с мраморным столом сидел араб средних лет, высокий, поджарый, одетый в длинную черную галабею, блестящую, словно шелк. С облегчением я заметил, что на нем были носки и красные туфли, которые по-арабски называются «бабуши».
У него был только один глаз. Мне стало его жаль. С самого начала у меня замирало сердце, когда я видел арабов-феллахов, как здесь называют местных, с одним глазом. Но вскоре привык. В Египте было столько одноглазых, что это уже воспринималось естественным.*
Мариго подвела меня прямо к этому арабу и попросила его меня сполоснуть.
Он бросил на меня взгляд своего единственного глаза, но остался сидеть.
Видя, что он отнесся ко мне безразлично, я подумал было, что избегну мойки, и снова воспрял духом. Я стал бродить туда-сюда по поварской – принюхивался к ящикам, совал нос в большие мешки и время от времени облизывал какие-то горшки, из которых пахло едой.
До тех пор, пока меня не заметил повар – пузатый, в колпаке и в большом белом фартуке, закрывающим грудь и живот.
– А ну-ка вон отсюда, быстро! – завопил он и побежал ко мне, громко топая ногами.
Так страшно было! Я уж подумал, что мне приходит конец, и забился под стул.
– Собака не виновата, кир Танасий, – сказала Мариго и остановила повара: тот собирался уже дать мне пинка. – Собака ни при чем. Это все Али, не забрал ее помыть, как было велено.
Милая, добрая Мариго!..
И в этот миг я решил стать ее лучшим другом.
– Не надо мне тут собак на кухне! – закричал повар. – Сожрет еще что-нибудь, беды не оберешься. Пошел, давай! На улицу!
Мариго дернула Али за фартук.
– Эй, Али, оглох что ли? – крикнула она арабу. – Я сказала тебе, что хозяин просил вымыть собаку и привести ее назад, и быстро!
Исполненный восточной лености Али поднялся и, шаркая ногами, с важным видом вышел из кухни.
Я посмотрел ему вслед, но большого желания идти за ним у меня не возникло.
А чего вы хотите! Помывка – это когда тебе дерут шерсть жесткой щеткой, когда мыло и в глазах, и в пасти, когда в ноздри твои льются потоки воды. К такому не привыкнешь. Мыться я ненавидел больше всего.
И я улизнул от ничего не подозревающего Али.
Но горе мне! Тут-то меня и поджидал повар! Едва я вышел из-под стула и приблизился к краю открытой печи, где с противня распространялся аппетитный запах жаркого, я внезапно услыхал грохот десяти громов сразу. И какой-то неведомый мне железный демон набросился на меня сверху и укусил за ноги.
Ой-ой, как больно! Я завизжал и бросился бежать!
Лучше уж мыло Али, или даже хлыстик хозяина, чем гром и молния от разгневанного кира Танасия.
Дверь в сад была открыта.
Одним прыжком я оказался за ней.
С философской безмятежностью в саду меня поджидал Али. Как только он увидел меня, то неспеша повернул на конюшню и присвистнул, чтобы я шел за ним.
Когда мы пришли, он снял свою прекрасную галабею, закатал белые рукава, которые выступали из-под желтой полосатой жилетки, принес воды, мыло и щетку, и начались мои мучения.
У Али, похоже, был опыт обращения с собаками, к тому же он хорошо усвоил указания моих хозяев.
Не буду описывать вам страдания, что испытал я в его натруженных руках: неоднократные намыливания, немеряное количество воды, неоднократное наполнение ведер. Ох уж эти мелкие ежедневные неприятности, без которых никому в жизни не обойтись.
В конце концов, вымытого, вычищенного, на руках, как драгоценный экспонат, чтобы я, не дай бог, не наступил на землю и не запачкал снова лап, Али отнес меня на веранду и высадил у двери гостиной.
Вся семья сидела за столом.
Первым меня увидел незнакомец Христо, он сидел рядом с моей хозяйкой. Он крикнул:
– Ко мне, ко мне, Скамб!
– Почему ты все зовешь его Скамбом? – спросила Ева. – Тебе ведь Мицос сказал, что его зовут Буян. «Скамб» это «хулиган» по-английски, но мы решили, что «Буян» будет лучше.
– А с какой стати Буян, если это я вам его подарил, и сказал, что его зовут Скамб? – ответствовал Христо.
– Я же сказала. Потому что «Скамб» это по-английски, а мы греки, или даже ромеи, византийцы. Было бы смешно, если бы в византийском доме у собаки была бы английская кличка.
– Какая разница? – сказал Христо. – Твои речи попахивают местечковостью.
– Лучше местечковость, чем преклонение перед иностранным, – отрезала Ева.
– Ева, – строго оборвала ее мать.
Мне показалось, что Христо обиделся. Ева примолкла.
Я стоял с поднятой лапой, не решаясь, к кому пойти.
– Ко мне, Буян, – приказал Мицос.
И когда я охотно подошел, он потянул меня за ухо и сказал с необычной серьезностью:
– Слушай свою хозяйку Еву. Это она назвала тебя Буяном, когда ты еще был щенком. Буяном тебе и помереть.
Мне понравилось решение Мицоса, и я зарыл свой нос в его руках.
Лукас, что сидел рядом с братом обрадовался и обнял меня.
– Молодец, Буян! Как я люблю тебя!
Но тут же поспешно сел назад на свое место, покраснел и смутился.
– Лукас! – строго сказала ему мама. – Ты забываешь, что мы за столом!
– Не ругай его, мама, – вмешался Мицос. – Это я виноват, что позвал Буяна.
– Конечно, это ты виноват, – сказала госпожа Васиотаки. И успокоившись, добавила со смехом:
– Ему сказала, тебя подразумевала.
Обед закончился. Господа запалили свои сигары, а близнецы вскочили и подозвали меня к себе. Я вскочил на спину Лизы, когда та наклонилась поднять упавшую салфетку, и повалил ее на пол. Малышка засмеялась, и я осмелился еще раз запрыгнуть на нее, пока она собиралась встать.
Аня тоже захотела участвовать, она побежала меня ловить, споткнулась о сестру, упала, и мы все вместе растянулись на полу.
Началась чудесная игра.
Но госпоже Васиотаки это не понравилось.
– Лиза, Аня, поднимитесь обе, запачкаете платья о ковры…
Вот и не права была хозяйка! Ей следовало бы знать, что в ее хиосском домохозяйстве платье могло испачкать ковер, но ковер никак не мог испачкать платье.
И чтобы ей это доказать, я бросился на Аню и снова повалил ее на пол.
Однако, госпожа Васиотаки разозлилась.
– Аня, быстро поднимись и привяжи собаку. Но Анюта не успела. Как молния вырвался я из ее рук и помчался к двери на веранду, где за спиной хозяина краем глаза заметил промелькнувшую кошачью тень.
Шерсть на мне встала дыбом! Я издал лай, обогнул диван и бросился на веранду.
Но какая же катастрофа ожидала меня!
Половинка двери была закрыта, а я в ярости не заметил этого!
Послышался ужасный грохот, и я с недоумением ощутил, как мне на спину и вокруг меня сыплется дождь из стекла.
Но где там было меня остановить! Напуганная кошка же сейчас убежит! На раз-два я перепрыгиваю через балюстраду и приземляюсь прямо в цветнике из шипастых роз. Однако, я ничего не чуял, ни боли, ни голосов позади. Единственной мыслью моей было, что кошка сбежала, а я принижен и опозорен!
Не спуская с кошки глаз, я видел, как она, обезумев от страха, неслась к дереву рядом с садовой оградой. Меня обуяло бешенство, я знал, что если она добежит до дерева вперед меня, то все, ушла. И она добежала!
Своими острыми когтями она впилась в ствол и вскарабкалась наверх, а там уцепилась за ветку и крикнула мне с фырканьем и шипением:
– Маньяк! Что же ты не пробуешь залезть? Давай, залезай, я тебе все глаза выцарапаю!
В ярости я метался, прыгал, заливался лаем, пытался напугать ее и заставить спуститься.
И напугал. Она спрыгнула на землю по ту сторону забора! Бесчестная, она покинула поле битвы и отказалась принять вызов. Дала деру, как заяц.
Сгорая от бешенства, я бросился между прутьями решетки.
Сквозь железные прутья вился колючий плющ. Его густые стебли невольно стали кошачьими союзниками, они сжали меня и вонзили мне в бока свои шипы.
Я не мог сдвинуться, ни вперед, ни назад. А на стене напротив – о, трагическая ирония! – по другую сторону улицы, свернулась калачиком кошка: видя мою неудачу, она рассмеялась!
Мне хотелось придушить ее! Я попытался протиснуться и расцарапал бок. Из меня вырвался вопль, грозящий плющу страшной местью.
Кошка перепугалась и спрыгнула в соседский сад, где и скрылась среди цветов.
Эх! Горе, позор и боль! Я застрял и не могу ей отомстить.
– Ну, погоди! – крикнул я ей. – Не волнуйся, я найду тебя, вертихвостка! Однажды мне повстречается твоя рыженькая мордочка, я узнаю тебя, где бы ты ни была. И тогда уж моя придет очередь смеяться…
Сзади послышались шаги и чьи-то речи. Я различил голос Мицоса.
– Раздвинь эти ветки, Христо, а я попробую его вытащить, – говорил он.
И они меня вытащили. Но в каком жутком виде! Кровь и боль это ерунда, но куда деваться от позора, ужасного позора, ведь кошка сбежала от меня. Я был готов укусить самого себя со злости.
Мои хозяева, напротив, были счастливы.
– Вот это пёс, да? Выдающийся!
Из ограды я выдавался, это спору нет.
Даже госпожа Васиотаки меня погладила, когда я забрался на веранду.
– Храбрая собачка, – сказала она. – Но глупая. Разбила стеклянную дверь.
Лукас был сильно взволнован.
– Не ругай его, мама, – сказал он. – Посмотри, он весь изодран до крови. Скажи, что он молодец.
– Молодец, да, – ответила она. – Но если бы он оставался в саду, не было бы с ним такой беды. Какое огромное дверное стекло пропало… Говорю вам, собаки не для гостиных.
В этот раз слова хозяйки не задели меня. Мой дух был так унижен, позор был настолько силен, что никакие слова уже не годились мне для наказания. Я хотел, чтобы хозяева задали мне настоящего перцу за неуклюжесть – растяпа, кошку не смог поймать!
