3. МОЙ ДРУГ БОББИ
Перед нами проносились одна за другой арабские улицы, узкие, извилистые, забитые грязью и людьми. Проезжая мимо, я замечал и какие-то переулки, еще более узкие и кривые, с низкими, черными от грязи засаленными дверьми, где на земле сидели арабы, играли арапчата, разгуливали куры; надутые голуби толклись невдалеке от голодных кошек, а те смотрели на них жадными глазами. Страстно хотелось оборвать поводок, выпрыгнуть из кареты, схватить за шкирку какую-нибудь кошку и трясти ее, пока та не испустит дух.
Вы ведь знаете, что мы, собаки, ненавидим кошек, как греки ненавидят болгар. По крайней мере так говорил Мицос, а он-то разбирается в этом деле. Если спросить грека, за что он ненавидит болгар, он ответит вам, что те его «извечные враги». Не совсем понимаю, что это значит, но представляю, что у болгар есть какой-то душок, который бесит греков, как кошки бесят нас.
Так размышлял я, когда увидел перед собой сад Васи́лиса.
Но расскажу вам обо всем по порядку.
Итак, мы проезжали по улицам и переулкам с ветхими домишками и арабскими лавками – «бараками», где пол был ниже мостовой, где сидели, скрестив ноги люди в тюрбанах и фесках, в полосатых галабеях, желтых, пепельных или баклажановых, и продавали ткани, тапки, ковры или золотые украшения. На улочках торговцы толкали перед собой тележки, нагруженные халвой, красными и белыми сладостями – они были черны от мух. Другие, сидя на земле на корточках, жарили в масле какие-то желтые котлетки – от них разносился подгорелый запах по всей округе. Поодаль, девчушка в красной галабее, с платком, замотанным вокруг головы (когда-то белым) перекладывала из корзинки на землю и с земли в корзинку какие-то полые неказистые лепешки, которые арабы едят вместо булок. Порой на обочине какая-нибудь арабка, сидя на земле, продавала нараспев финики или виноград на лотках, гудящих от мух. Среди уличной грязи играли и галдели арапчата. Завидев экипаж, они бросались вперед, зажав зубами свои разноцветные галабеи, и, мелькая черными телами, плясали и прыгали перед лошадьми: мы чудом никого не раздавили.
Все это меня сильно раздражало, тем более, что никто из них не носил ни обуви, ни носков. Но Мицос крепко держал меня за ошейник, и только лаем я мог выразить свой гнев.
Вскоре мы выехали из переулочков и поехали по улицам пошире и почище, с большими домами, роскошными магазинами, где, к моей радости, я снова увидел прохожих в шляпах и в обуви.
Дальше, за магазинами, стояли квадратные дома с жалюзи, окруженные палисадниками и садами – казалось они спали с закрытыми, как глаза, ставнями. Черепичных, как у нас, крыш не было ни на одном доме.
Мы въехали в один из таких садов, там была зелень, трава и большие, раскидистые деревья, что немного напомнило мне прохладу Кифисьи.
Тут Мицос спустил меня с поводка и дал свободно побегать, где хочется.
Перед мраморной лестницей, что вела ко входу в дом, стоял экипаж, в котором приехали господин Васиотакис с дамами. Карета была запряжена двумя красивыми лошадьми гнедой масти, взмокшими от пота и разгоряченными с дороги.
Правая, увидев меня, подмигнула и сказала:
– Привет тебе, земляк! С каких пор ты на византийской службе?
– Что? – спросил я.
Но в эту минуту кучер, весь в белом, в белых перчатках, дернул их за уздечки, и лошади тронулись с места. Они обошли по кругу сад и остановились у другого края, перед конюшней.
Я помчался за ними и подоспел к тому времени, как кучер спрыгнул на землю, и двое арабов-конюхов, которых называют тут коневодами, приняли лошадей, окатили их водой и отстегнули поводья.
Я подбежал к правой лошади.
– Что ты там говорил? – спросил я.
– Да хотел узнать, откуда ты, земляк, оказался тут на византийской службе.
Левая лошадь, миловидная кобыла, встряхнула головой и высказала своему товарищу с ноткой презрения:
– И охота тебе, Бобби, в такую жару языком трепать? Не видишь разве, он еще щенок, и не понимает о чем ты толкуешь.
Ее колкость меня сильно задела.
– Лучше щенок, чем прокисшая старая дева, – ответил я.
Она издала насмешливое ржание и пошла за коневодом, который отвел ее в стойло, чтобы пообсушить.
– Старая дева-двухлетка! – сказала она. – А уже прокисла! Бррр.
– Не обращай внимания на Дейзи, – добродушно сказал Бобби. – Она не злая, это просто жара на нее так действует. Видишь ли, мы, англичане, сильно страдаем от жары.
– Ух ты! – вырвалось у меня. – Вы англичане?
– Конечно. Как и ты.
– Я?
– Полно тебе, разве ты не знаешь? Ты фокстерьер, а фокстерьеры всегда англичане. Поэтому я и спросил тебя, с каких пор ты на византийской службе.
Эта шутка мне совсем не понравилась. Мицос был греком, Лукас и близнецы тоже. Я слышал от них это столько раз когда их флажки с голубыми полосками трепетали на ветру. Они втыкали флажок и в мою конуру, и она становилась то фортом Куги с Самуилом, то Приютом в Гравии, а порой и Воротами Св. Романа.* Мне вовсе не хотелось быть кем-то отличным от них, я так и сказал об этом Бобби.
Тот рассмеялся.
– Что поделать? Хочешь-не хочешь, но ты англичанин, – сказал он. – Англичанином родился, англичанином и помрешь.
Эти слова меня очень огорчили. Я опустил уши и голову и поплелся к дому, куда, как я видел, заходили мои хозяева.
Внезапно меня посетила блестящая идея и я помчался назад к конюшне. Двое коневодов вытирали Бобби толстыми кусками фланели, чтобы обсушить его.
– Бобби, – крикнул я ему, – а где ты родился?
– Не знаю, дружок, – ответил он, – но думаю, что на конюшне, там купил меня хозяин.
– А… – протянул я в растерянности.
Этот ответ меня совсем не просветил. Но тут мне пришла еще одна идея.
– Но друг мой, тогда ты араб! – крикнул я ему. – Ведь эта конюшня на аравийской земле.
– Нет, дружок, – ответил Бобби, – как хозяин мог купить меня в его же собственной конюшне? Меня выкупили из конюшни моего первого хозяина, одного лорда, и привезли сюда на корабле. Меня поднимали и снова опускали в большом деревянном ящике, на канатах, с лебедками, с криками, была такая суматоха…
– А… – протянул я снова.
Все это было немыслимо для меня. Ящики, лебедки, канаты – и это так-то путешествуют лошади? Я вот сам поднялся на корабль, без всякой суматохи и криков. Но промолчал об этом. Поразмышлял. И спросил:
– А где жил твой хозяин-лорд?
– Не знаю…
– Может, в Кифисье? – спросил я, чтобы подвести его к нужному мне выводу.
– Почем знать? Слово «Кифисья» я слышал часто, но не знаю, где это.
Ох, как жаль, что лошади такие невежды, сказал я про себя. Говорит, что англичанин, а не знает, где родился. И я спросил его опять:
– А на каком языке говорили на твоей конюшне?
– На английском. Мне говорили «найз бой» и «файн троттер», что значит «хороший мальчик» и «отличный рысак»…
– Значит, ты родился на английской земле, – перебил я его с восторгом, – и правильно говоришь, что ты англичанин. А я родился в Кифисье, где говорили по-гречески, так что я грек. Видишь теперь, мы не совсем земляки.
Меня переполняла радость. Мой вывод казался мне яснее ясного, и я часто-часто завилял хвостом. Но Бобби, однако, остался в сомнениях.
– Но кем были твои отец и мать? – спросил он.
– Не знаю. Я их не видел.
Бобби смотрел на меня все более задумчиво.
– Думаю, важно, кто твои родители, греки или англичане, а язык, на котором говорят на твоей конюшне не имеет значения, – сказал он. – Я знаю, что Дейзи, когда хочет похвастаться, говорит, что ее мать…
– Ох, братец, оставь Дейзи в покое! – сказал я раздраженно. – Я тебе толкую, что я на самом деле грек!
Я задрал хвост и вышел из конюшни.
Должно быть, лошади действительно тупые, сказал я про себя.
Но Бобби был добр и отнесся ко мне по-дружески, так что я устыдился своих мыслей и снова вернулся в конюшню с целью сказать ему тоже что-нибудь доброе.
Бобби все еще стоял в задумчивости.
Увидев меня, он опустил голову, окинул ласковым взглядом и сказал:
– Знаешь что?.. Осмелюсь сказать – греком или англичанином тебя делает твое имя. Как тебя зовут?
– Буян. По-гречески будет – Магас.
– Тогда ты грек. А меня зовут Бобби, так что я англичанин. И Дейзи англичанка. Такова правда жизни.
Конечно, так оно и было.
От радости я лизнул Бобби в нос и убежал вприпрыжку.
Все-таки некоторые лошади не совсем уж тупые, сказал я про себя.
