VII
Сегодня я серьезно побеседовал с доктором Кволе. Он дал мне бромистого кали и хинин и потребовал обратно свои спиритические книги.
Весьма возможно; пожалуй, что я в эту минуту действительно слишком нервен для такого чтения: оно чересчур сильно напрягает нервы. Человеку довольно и бромистого кали в соединении с разочарованием в жизни. Нет нужды прибегать еще к другим разрушительным силам.
Это постоянное нервное ощущение давления на мозг начинает пугать меня. Мой сумасшедший дядя, как привидение, стоит передо мною во всякое время дня и ночи. Не в состоянии более сидеть дома и читать; усиленно гуляю, чтобы разогнать эти тревожные мысли… и все привидения…
В настоящее время самое лучшее для меня общество – пастор. Его широкое, кротко-серьезное лицо действует на меня успокоительно. У меня является своего рода суеверное чувство, будто в его присутствии таинственным силам не так легко застать меня врасплох.
Он вызвался сопутствовать мне в моих вечерних прогулках, и я с искренней радостью отвечал: «Благодарю!» – «Я буду оставлять пастора дома», прибавил он улыбаясь.
Итак, пастор и неверующий дружелюбно прогуливаются вместе и болтают о всякой всячине. Мне по душе его спокойная, примиренная точка зрения на людей и мир. Мечта эта всегда возвращается ко мне, когда я чувствую себя несколько хуже.
– Больной ощущает потребность во враче, – говорит пастор.
К нам присоединяется обыкновенно и фрекен Бернер, и я чувствую себя словно в надежном, хорошем семейном кругу. Мы говорим о музыке и литературе. У пастора своеобразные литературные вкусы, которые в настоящее время не раздражают меня: он утверждает, что в норвежской «светской» литературе теперь существует один только заслуживающий чтения писатель, а именно – П. Хр. Асбьернсен. «Т. е. я лично в сущности гораздо более увлекаюсь Вельгавеном и Мое» прибавляет он, «но в них может быть мне особенно симпатична именно их религиозная струнка».
Мне не удается вовлечь его в разговор о гипнотизме, спиритизме я тому подобных вещах; он постоянно уклоняется в сторону старинных рассказов о привидениях и других историй, преемственно живущих в пасторских семьях; они собственно говоря, тоже очень интересны и, кроме того, сохранили еще весь этот поэтический ореол, которого до такой степени недостает всем современным «измам!». Я говорю самому себе: «Люди старины опередили нас даже в суеверии».
Тут все время недостает только одного, а именно: чувствуется, что кружок наш не полон… Четвертый член нашего общества, конечно, сопутствует нам, но чересчур уж духовным образом.
– Нам не следует порицать периоды господства разума, – говорил сегодня пастор Лёхен своим примиряющим тоном, – они необходимы; они занимают свое определенное и неизбежное место в развитии человечества. Они все выясняют, очищают и подвергаюгь критике, а это имеет значение для каждой области, не исключая и религиозной. Но ты, может быть, прав в том, что они гораздо менее интересны; они ведь отличаются значительной сухостью; потому-то и получают они отпор, – отпор со стороны чувства, сердца, или-же в виде нового порыва в сторону великих веков Возрождения, если только мне позволено будет употребить здесь это выражение, – в сторону веков, когда люди начинают жить полнее, и не только рассудком, но всем своим существом. Очевидно натурально, что в такие времена возрастает и уважение к религии, так как человек есть существо, обладающее сознанием бесконечного. Можно было-бы подумать, следя за проницательной, ученой, часто остроумной критикой, которой во времена господства разума подвергается, напр., христианство, что оно разбито окончательно и уже не может возродиться к жизни; но ведь в конце концов мы, главным образом, имеем дело вовсе не с интеллектом, и то, что отвергается одним только рассудком, тем не менее может являться жизненной потребностью для человека, рассматриваемого как целое.
– Да… если-бы только это хоть что-нибудь доказывало!
– Ведь, в конце концов, у нас есть только один критерий истины, – отвечал он. – По какому праву стали-бы мы пытаться подавлять в себе этот элемент чувства? – Да мы этого даже и не можем; naturam fur capella sex… Не один великий скептик под конец должен был признаться, что он забыл сторону религии и чувства, – la partie religieuse et sentimentale.
– Огюст Конт, признавший это, в то время был уже человек разбитый.
– Это может быть обозначает только то, что он обладал более глубоким жизненным опытом. Больной человек знает много такого, о чем здоровый не имеет и понятия.
– И чего здоровый даже не в состоянии и понять.
– Рано или поздно все мы превращаемся в больных, – заметил пастор.
Пожатие плечами. Продолжительное молчание.
О, да, превратиться в больного можно даже благодаря какой-нибудь незначительной жалкой любовной истории.
Так долго и так горько чувствуешь утрату той женщины, которая должна была наполнить твое существование, что наконец начинает казаться, что ничего не остается, кроме смерти. Тогда умеряешь требования и начинаешь искать выхода. Если нельзя получить наилучшую, довольствуешься следующею за нею, просто лучшею. Не находя счастья, с благодарностью хватаешься за неземное блаженство. Это все тот же старый миф: раз не удается обнять Юноны – преклоняешься перед облаком…
Неужели я действительно когда-нибудь дойду до того, что предложу фрекен Бернер подобный «благоразумный брак»?
Это положительно самое лучшее, что я только мог-бы сделать. Она умеет замечательно хорошо обращаться с таким усталым человеком, как я: разговором прогоняет мою тревогу, когда я бываю особенно нервен, и искусна в том, что называется «разговаривать в одиночку», так что я могу сидеть и молчать, нисколько не заботясь о том, что она говорит, и в то-же время сохранять иллюзию, будто я слушаю ее и, благодаря своего рода самообману, воображать даже, будто я интересуюсь.
Просто гениально!
Надо будет подумать об этом, когда я справлюсь наконец с этим периодом вялости и равнодушие… и когда мне удастся заставить ту, другую, отступить несколько подальше… еще несколько дальше…
– Это зависит только от собственной воли, – говорит пастор: – захочешь верить, и будешь верить.
Да, да; это правда. Тут все дело лишь в одном «самоподсказывании». Стоит лишь с достаточной энергией подсказать самому себе известную идею, ту-ли, что тебе остается лишь отправиться к черту, или-же, что таким-то и таким-то способом ты можешь быть спасен…
Но, зато-же ведь на это и нужна гораздо большая энергия, чем та, которою обладает ваш нижеподписавшийся слуга.
