«В людской мерзости самое страшное не мерзость, а привычка окружающих к ней»
По всей видимости, это во многом автобиографический роман, в котором нашли отражение глубоко личные воспоминания и переживания автора, связанные с довоенными годами, блокадой Ленинграда и послевоенным временем. Но прежде всего это история любви. Глубокой и преданной, противоречивой и способной разрушать, любви, во многом определившей судьбу главного героя и оставившей неизгладимый след в его личности.
И все же сильнее всего меня затронули размышления автора о сталинской эпохе — о времени и о человеке, о его способности привыкать, приспосабливаться, молчать, соглашаться и находить оправдания тому, что ещё недавно казалось невозможным.
Очень точно Меттер пишет о личной ответственности человека за происходящее вокруг него:
«Забираясь назад, вглубь, каждый из нас останавливается в том пункте, далее которого ему идти уже невозможно; молодым людям проще — они идут налегке, не обремененные соучастием. Я говорю о соучастии не криминальном. Молекулярный уровень анализа позволяет мне рассматривать соучастие даже в мыслях. „Это было при мне, и я был с этим согласен“ — вот что я имею в виду. Вот тот пункт, подле которого замедляется шаг, когда мы бредем назад, в собственную жизнь. Подле этого пункта мы занимаем круговую оборону и отстреливаемся до предпоследнего патрона, потому что последний бережем для себя».
И ещё одно откровение, которое особенно задело:
«Родственники и друзья арестованных выучились страшному искусству: искусству угадывания вины, по которой исчезли отец или мать, муж или жена, брат или сестра. В истошном желании оправдать для себя происходящее, оправдать не для того, чтобы выжить, а чтобы жить: ходить на работу, воспитывать детей, есть, пить и спать, улыбаться, любить, смотреть друг другу в глаза, — чтобы иметь эту возможность и право на это, человек становился дьявольски изобретательным: он искал и находил причины ареста».
Точно схвачено. Человеку недостаточно просто выжить — ему необходимо сохранить ощущение, что окружающий мир всё ещё имеет какой-то порядок и смысл. И если близкого человека забирают без объяснений, возникает необходимость найти объяснение самому. Даже такое, которое делает виноватым того, кто исчез.
Не меньше меня поразили размышления Меттера о культе Сталина. В стране, ставшей почти полностью антирелигиозной, возникла новая религия. Только новый бог был вполне конкретным, земным человеком:
«Он ходил в высоких, ярко начищенных сапогах, во френче, в фуражке полувоенного образца. Иконы с его изображением выпускались типографским способом, миллионными тиражами».
Перед нами бог со всеми привычными атрибутами божества: он всезнающ, всевидящ, всемогущ и вездесущ. Но есть принципиальная разница: этот бог карает не на том свете, а на этом. Его «архангелы» приходят по ночам за людьми, снимают их с поездов, задерживают на улицах.
И всё же самое поразительное не его власть и даже не его жестокость, а отношение к нему людей. Его славят в песнях и гимнах, изображают в бронзе, мраморе и на полотнах, его именем называют города и сёла. Его изучают с детства. Люди, голодая, благодарят его за сытость, а погибая от его руки, продолжают произносить здравицы в его честь. «Этому я был свидетель. И этого я не могу понять».
Наверное, страхом можно объяснить многое, но Меттер пытается понять не только страх. Что заставляло людей верить, когда реальность всё очевиднее противоречила этой вере? Почему разумные люди продолжали принимать то, что становилось всё труднее оправдать?
И здесь сам Меттер даёт, пожалуй, один из самых точных ответов:
«Фанатизм всегда доступнее, нежели разумное отношение к действительности. Слепо верующий начинает с того, что не требует объяснений, а кончает тем, что не терпит их».
Эта мысль относится к совсем другой эпохе, но сегодня звучит неожиданно современно, а «Пятый угол», написанный много десятилетий назад, неожиданно перестаёт быть только романом о прошлом и заставляет оглянуться не только назад, но и по сторонам.
74 понравилось
