Am Beispiel meines Bruders

Можно сказать, идеальная мировая скорбь. Прекрасная черная меланхолия. С германским акцентом. Weltschmerz. Так что моя душа просто не могла не откликнуться. Без вариантов.

Собственно, брата, как такового, здесь немного. И потому что во время войны сгорел дом с вещами, фотографиями и документами. И сам тимм не решался особо расспрашивать родителей, у которых до конца их дней так и не зажила боль от потери любимого сына. Что там осталось. Несколько фотоснимков, скудный дневник, фактически в форме заметок с кучей сокращений (считай, ничего личного), разрозненные, эпизодические воспоминания. Первое и последнее личное воспоминание о большом и взрослом брате, держащем его на руках.

Главное же здесь, пожалуй, это одна из многочисленных попыток осмысления через историю своей семьи, почему так вообще получилось, почему немецкий народ дошел до такого кошмара, почему позволил манипулировать собой, почему творились зверства и как после поражения находились люди, и их было много, которые оправдывали себя и других, заявляли о своем незнании происходившего, не желали признавать вину за содеянное. Вообще, лично я считаю такие вещи довольно бессмысленными. Но это нужно делать время от времени, даже если не бывает практической пользы, и потомки ни черта не учатся на ошибках прошлого. А они и не учатся. Но все равно нужно. Тогда хотя бы у нескольких поколений человечества есть шанс пожить в относительном мире и покое.

И, честно говоря, тимму, конечно, было тяжело писать об этом. Но все же легче, чем непосредственным участникам событий, к которым лично я отношу не только солдат, но и дееспособных граждан. Тех, кто голосует, работает, проповедует и в случае необходимости может взять в руки оружие. То есть дети с оружием в руках для меня - тоже причастные. Потому что, в принципе, любой народ - это ребенок, которым манипулирует государство в лице правящей элиты. И понятное дело, будучи стороной проигравшей, немцы и так были поставлены на колени, всячески унижены и поражены в правах. А тимм, который на момент капитуляции, был совсем малым дитем, изумляется, что его отец и ему подобные упирались и не желали по собственному почину биться лбом об пол и стены в покаянии за содеянное. Человек - такое животное, которое так или иначе всегда постарается найти оправдание любым своим поступкам. Я ничего не знал, мне приказали, врете вы все, не было такого. Намного легче повиниться, когда действительно не был причастен, даже если твоя семья замарана по самую маковку. А причастному надо подняться просто до невероятных высот духа, чтобы покаяться по собственному почину, после того, как по нему, по его близким и соплеменникам, по его стране прошелся сапог победителя. Так, наверное, становятся праведниками. Но много праведников не бывает по определению.

Впрочем, с некоторым удивлением прочитала, что все эти проигравшие германские солдаты и прочие граждане, слегонца оклемавшись опосля 1945-ого года, сбивались в военные сообщества, где горячо обсуждали ошибочную тактику высшего германского командования, из-за которой германия проиграла. И подобная лирика звучала даже в ресторанных разговорах в подпитии. А? ШТА? Прямо возникает вопрос. Это, значит, русские, американские и прочие союзники делали прививку германии от фашизма? Где-то они явно промахнулись. Нда.

А вот с чем полностью согласна, хотя это мысль не только тимма, а положим, и серена кьеркегора.

В том-то и задача, чтобы самому, одному отважиться всецело и только быть самим собой, отдельным человеком, именно этим вот, совершенно определенным человеком; одному перед Богом, одному в этом неимоверном своем усилии и с этой неимоверной ответственностью.

Это к вопросу о том, что немцы, которые были несогласные с политикой правящей партии, побоялись сказать "нет" большинству. И потому произошла мировая бойня. Но тут надо сразу рисовать на груди большую красную мишень и приветственно махать в небеса. Лично я никак не могу осуждать тех, кто не смог найти в себе смелости.

Но это также применимо к покаянию, к признанию вины, как мне кажется. Не надо извиняться за свою страну, как делают некоторые оригинальные личности. Как-то оно слишком абстрактно и не по делу, особенно, если другие люди не уполномочивали. Покайся прежде всего сам, если чувствуешь, что нужно.

Уве Тимм автор случайно встреченный. Встреченный вне ожиданий и вне отзывов чужого мнения. Это теперь, после немногих страниц, хочется верить в продолжение знакомства с колбасой "карри". А для начала была скользкая тема и желание выяснить в какую оправдательную сторону автор собирается скатиться.

Нет. Эта книга совсем не о брате, и даже не о семье. Это о нашем месте в истории. Как мы ее сами выписываем, пытаемся вымарать, облагородить, оправдать. Как оцениваем свои и чужие ошибки. Как, наконец, живём с ней. Пусть это мысли на основе всего одной семьи. Подобных, пропитанных горечью воспоминаний, было неисчислимое множество. Не только у немцев.

От Кудряша, которого автор помнит лишь ощущением полета от подбрасывания, от него самого и всей его жизнь остались лишь немногие сохранившиеся письма и дневник. Память, закрепленная в записанном слове. Скупые, почти ни несущие в себе никакой информации, слова. Письма к матери, подбадривающие и старающие приглушить ее чувство горечи и страха. Всего 19. Лишь полгода на фронте. Тяжёлое ранение, ампутация ног. Разновеликие буквы и надежда всё-таки вернуться домой. Что там за всеми этими фразами о построении и ожидании?

7 августа и полтора месяца молчания. Что произошло в этот день... Последняя фраза, как точка в его судьбе. И начало отсчета для брата, через года, через запрет Синей Бороды. На этом я заканчиваю свой дневник, ибо считаю бессмысленным вести учет столь ужасным вещам, какие иной раз происходят в жизни. Мать твердила о юношеском максимализме, нежелании быть хуже других и прятаться за чужие спины. О том что он был хорошим тихим мальчиком. Не имел отношения к преступлениям. Он просто воевал. Как многие в это время и в этой стране.

Сам же автор имеет в себе силы признать что это и правда, и ложь. Тот самый Иван на другой стороне имел мать, девушку, жизнь...и право ответить на выстрел. Воспоминания о Гамбурге. Только руины и пепел. Город — море огня. Ураган пожара. Две фарфоровые, пострадавшие статуэтки на полке как память. И ёлочные игрушки, случайно спасённые и не разбившиеся во время бегства по огненным улицам. Фосфорные бомбы. Они горят даже в воде. Люди, рассыпающиеся в пепел... И безжалостная фраза - евреев в бомбоубежище не пускали. Безжалостная для себя, для истории, для нации. Об отце и своем непримеримом отношении к нему. О том как размышляли во время войны, отмахиваясь от очевидного, как не задавали вопросов, даже себе. О том как жили после. Все то же извечное - твоя личная ответственность, бремя вины за себя и за страну. Неслучившиеся победы и поражения. Поколение проигравших. Поколение выживших. Поколение помнивших.

Возможно, эту книгу нельзя читать всем. Скорее всего, ее надо бы прочесть всем.

Я всегда боялась ситуаций, вроде той, что описана у Распутина в «Живи и помни». Когда кто-то из твоих близких совершает поступок недостойный (в данном случае муж становится дезертиром). А ты всё равно близкого человека любишь и вынуждена его покрывать. А совесть-то наверняка болит. Мне даже жену дворецкого Бэрримора из «Собаки Баскервилей» (ту, что играет в фильме Светлана Крючкова) всегда было жалко: бегай там по болотам, выручай брата-арестанта. И рыдай по ночам. У Уве Тимма ситуация схожая, если не хуже. Помогать ему никому не надо, но как понять то, что твой собственный брат добровольно пошёл служить в СС? Конечно, брата он почти не помнит – большая разница в возрасте. И гитлеровская пропаганда младшего Тимма почти не коснулась: слишком был маленький. И можно сказать, что если уж сын за отца не в ответе, то брат за брата тем более. Но разве от этого легче? Разве чувство собственной причастности не только к семье, но и к народу, который выбрал фашизм и сам же первый пострадал от этого, от этого проходит? Как могло получиться, что милый застенчивый мальчик, который звал себя Кудряшом и мечтал о высоких ботинках со шнуровкой, оказался в рядах убийц? Как могло получиться, что целый народ (я не говорю сейчас о Рупперте Майере или «Белой розе») уподобился безмозглому ёжику из анекдота: «Я не пукну, я не пукну… это не я, это не я»? Чуть ли не больше всего поражает в книге Тимма известный (хотя и долго у нас замалчиваемый) факт, что солдаты могли не участвовать в расстрелах пленных или мирного населения, и им ничего за это не грозило. Поражает не то, что люди не отказывались, поражает то, что всё-таки находились те, кто отказывались. Те, кто не мог служить в концлагерях и просился на фронт. Что система всё-таки не могла сломать всех. Тимм – наследник по прямой Бёлля и Ленца, поэтому он не боится самых острых вопросов. История семьи у него тесно связано с историей страны, а сам он оказывается из того самого поколения детей, которым пришлось отстраивать Германию заново, поднимать её из руин. И долго ещё выметать остатки нацизма, прочно засевшего в головах. Бороться с собственными отцами. И биться, биться, биться над вопросом: как это вообще могло случиться? Да, и ещё поражает, как книга, касающаяся таких жёстких тем, может читаться настолько легко. Хотя после «Открытия колбасы "карри"», пожалуй, не должно поражать.