Одинокий

Где-то мне казалось, что автор выразил мои самые личные мысли, а где-то я совершенно не могла его понять. И всю книгу меня не отпускал вопрос - это автобиографические заметки или талантливое перевоплощение писателя в человека, который сознательно стал одиноким в большом городе в Швеции на берегу Балтийского моря.

Главный герой, овдовев, так организует свою жизнь, чтобы самым близким общением стал еле слышный обмен приветствием с двумя-тремя постоянными посетителями городского парка. Год идет за годом, и сезоны мало влияют на самого героя, однако они влияют на город и людей, с которыми на улицах может столкнуться наш герой.

Превосходно выраженное автором ощущение полной духовной свободы, полной самостоятельности мысли - прекрасно как последний аккорд "Лунной сонаты". Друзья обязательно влияют на нас. Любой разговор требует подчинения внешнему ходу беседы. И только одинокий человек обретает подлинную свободу мысли. Но что за темы занимают автора этих заметок? Больше всего его интересуют люди. Его занимают случайные эпизоды, свидетелем которых он становится. Рассказчик этой истории по профессии писатель и автор пьес. Случайные наблюдения находят отражение в его работе.

Рассказчик оказывается нетерпим к реальной жизни. Так ему невыносима мысль о любой совместной жизни из-за уродства, которое обязательно примешается к абстрактной красоте его видения. Но и без близкой ему культуры, без соответствующего взгляда, идущего навстречу прохожего - мир стал бы невыносим для рассказчика. И вот он прячется в съемных комнатах и выстраивает хрупкий каркас своей идеальной жизни.

Эта книга необыкновенна интересна как эссе об одиночестве и человеческой душе это одиночество переживающей. Кажется, эта одна из тех историй, которые здорово перечитывать раз в десять лет, чтобы свериться, а как текст отзывается на этот раз.

Этот крошечный роман - откровение, обязательное к прочтению пособие для людей заблудших, запутавшихся в паутине рутины, ломающихся под гнётом каждодневной суеты в круговерти толпы, чуждой их мировоззрению и миропониманию. Это больше, чем просто книга, больше, чем история, художественно изложенная. Это - лекарство, вкус которого чуть замораживает и обволакивает рот белой пеленой, но порцию которого ты жаждешь, не сомневаясь в его чудодействии, приятном и отдающим мелом и ноткой чего-то неземного, дотоле неведомого, но вожделённого после растаявшей на языке порции. И пока ты пьянеешь от первой ложки, автор-эскулап бережно укладывает тебя на белые простыни, укрывает потный лоб холодной повязкой, протягивая ещё одну ложку панацеи, вкус которой одурманивает вдвое пуще первой, отрывает тебя от тяготеющей земной обыденности и уносит далеко-далеко...

Здесь переплетаются тонны размышлений, но размышлений не удручающих, с пасторалью, с красивейшими пейзажами Швеции. Из-за мягкости структуры текста предложения вальсируют, вальсируют перед глазами и растворяются в цельной картинке, и читатель, уже не властный над собой, становится заложником букв, на которые всего несколько секунд назад был направлен его взгляд.

Разбавить свои пространные впечатления освещением сюжета было бы чистейшим святотатством - оскорблением автора и его труда. Даже дерзни я осквернить святыню - мне не удалось бы этого сделать. Ведь сюжета как такового нет. Есть некий господин N, с его прошлым и настоящим, с его отрешённостью и свободой в одиночестве, с дрожью заглядывающего в прошлое, в ретроспективу своей жизни, но умиротворённого настоящим - свободным от прогорклого «тогда». Есть его размышления, его существование, события жизни по порядку описанные, но, словно оторванные друг от друга, оторванные бесконечными думами, составляющими большую часть романа. И именно под их волнами в глубине чернеющей синевы тонет читатель, бросившийся, отдавшийся власти стихии.

«Возвращаясь поздним вечером домой после такой встречи в кафе, я хорошо сознавал никчемность этих бурных сборищ, где, в сущности, каждый желал лишь услышать собственный голос и навязать свое мнение другим. Голова у меня раскалывалась, а мозги, казалось, кто-то разрыхлил да засеял сорняком, который необходимо выполоть, покуда он не пошел в рост. Дома, в уединении и тишине, я вновь обретал самого себя и окунался в мою собственную духовную атмосферу, где мне дышалось привольно, как в ладно пригнанном платье, и, отдав около часа раздумьям, погружался затем в небытие сна, свободный от всех влечений, помыслов и желаний.»

«Вот что такое, в конечном счете, одиночество: закутаться в шелковый кокон своей души, обратиться в куколку и ждать превращения, а уж оно не преминет наступить. Пережитое служит тебе пищей, да и к тому же в силу телепатии ты живешь жизнью других людей. Смерть и воскрешение, новая школа для нового, неведомого бытия.»