О любви (рецензия vivace)
Свидание лунатиков.. шёпотом. Ибо и жизнь и судьба — шёпотом, даже сны — шёпотом, т.к. нам запрещают встречаться. Я назначаю тебе свидание, о мой смуглый ангел. Придёшь ли ты на него? Свидание во сне? На берегу моря? В Москве? В Японии милой, в Париже? Ах, не важно.. ты придёшь? Я жду тебя, я припал на одно колено, как рыцарь-лунатик. Вместо меча, касающегося плеча — твоя милая обнажённая смуглая ножка. Придёшь ко мне на свидание, любимая? Ты не смотри, что я жду тебя не один.. а — с Ириночкой. Это ничего, это иногда бывает у лунатиков. Не ревнуй. Ириночка — умерла. Я жду тебя на свидании с умершей женщиной..
О, не пугайся, любимая! Это только на первый взгляд (слух?) звучит страшно. Я не маньяк. Просто это писательница Ирина Одоевцева. Я её тоже очень люблю. Не так как тебя, но всё же.. Мы ждём тебя, любимая. Где? Ах да, вечный топографический кретинизм лунатиков. Я так мог бы ждать тебя года, века… не сказав, где я жду. Да и грустно ждать, если не сообщить, что тебя ждут: так лунатики играют в прятки. Так.. мы с тобой молчим, любимая, годами: я словно в тёмном шкафу, в солнечном Акапулько, с роскошными розами и блаженной улыбкой.. а ты и не знаешь, где я. Где я тебя буду ждать? В Японии. Ты придёшь? Только есть маленькая проблема: я жду тебя в Японии, через 300 лет. Ровно через два воплощения, в одном из которых ты будешь Травкой, а я - енотом-непоседой (я в твоей груди вырыл чудесную норку!). Или это ты будешь енотом.. не знаю, любимая. Я даже думаю.. мы оба, будем енотами.
Я — на колено припал, на травке (трезвый!). В моей руке — алая коробочка с кольцом. Тебя пока нет, ты даже ещё не родилась, лишь каряя бабочка летает возле руки с коробочкой, так что кажется, это свидание нежного сумасшедшего, который делает предложение мотыльку и он вот-вот скажет — да! Ты придёшь, любимая? Через триста лет, в Японии, в весеннем саду Куса-Ви на острове Хонсю? Ты выйдешь за меня? Я говорю эти слова на не только при всех читателях на ЛЛ, но и на всю Японию.. грядущего. Ну вот, мотылёк сел на мой нос. Что это значит? Да? Подумаю? Женщины такие загадочные.. даже когда они мотыльки. Чукчи целуются носиками. Бабочки — крыльями. А когда мужчина целуется носиком с бабочкой..
У этого романа Одоевцевой, есть интересное закулисье. В 1929 г. Набоков написал маленькую рецензию на роман Ирины, где она попала под горячую руку. Если честно, рецензия «никакая», и таким тоном, старшие браться порой нежно осаживают сестрёнок, и потом сестрёнки плачут в подушку, или в медвежонка (плюшевого, разумеется). Набоков сделал Ирине 2 робких комплимента и три раза уколол её. Ирине хватило и этого. Её сердце закровоточило. Она ведь доверилась.. Набокову. Как женщина. Есть в этом своя, метафизическая интимность, не меньшая, чем в сексе. Это почти насилие… прилюдное. Поэт Джон Китс погиб от такого же.
На одном рауте, Ирина подошла к Набокову, улыбнулась и подарила ему свою книгу — Изольда, с дарственной надписью: автору Машеньки. Впрочем, если не ошибаюсь (а память моя ошибается часто, и заплетается, как ноги у морячков, на берегу, после двухлетнего плавания), в одном письме она вспоминала.. вру. Набоков вспоминал, в письме (боюсь соврать кому. Ладно, чтобы никому не было обидно, напишу — Ленину), что она подарила ему Изольду (книгу, разумеется), и на ней написала: спасибо вам за Король, Дама, Валет. И Набоков зло передразнил её посвящение, «типа» забыв, какую она книгу ему подарила: Крылатая любовь? Крыло любви? Любовь крыла?
Жаль, Ириночка не увидела это письмо Набокова, — Ленину (??). Она бы нежно улыбнулась. Потому что за всей чеширской и едкой ухмылкой Набокова, в конце очень точно и нежно был уловлен смысл романа Изольда: любовь крыла.. Это почти тон раннего Кватроченто, когда на полотне, словно на заиндевевшем окне, цветут не цветы и папоротники, а словно бы крылья. Людей словно бы нет, да и ангелов нет.. они не нужны, они только мешают любить: есть лишь крылья.. одни только крылья. Крылья-лунатики.. И эти крылья — любят. Хотят любить!
Ирина, вспоминая об этой рецензии Набокова, в разговоре с подругой (забыл с какой именно. Чтобы не было никому обидно — с Крупской), сказала: Георгий Иванов потом его просто уничтожил (ИвАнов — муж Ирины, гениальный русский поэт). И дополнила: мы не любим Набокова. Он наш враг… И через миг, с очаровательной женской улыбкой, дополнила ещё: а вообще, Набоков был очень красивый господин, и картавил, совсем как я..
ИвАнов и правда, просто уничтожил Набокова в своей рецензии на его романы. Это был явный повод к дуэли, если бы это было написано в 19 веке. Набоков был не прав, слегка приглумив роман. Не прав был и ИвАнов. Но эта история так просто не закончилась. Это же русская дуэль, а она имеет квантовую природу. Об этом никто почти не знает. Знаете, как Набоков отомстил ИвАнову? Он.. переспал с Ириной Одоевцевой. Нежно изнасиловал её. Не физически, конечно — художественно.
Роман Ирины, Набоков прочёл в конце 1929 г. А уже в 1930 г., он приступил к работе над своим самым патриотическим, нежно-прустовским романом — Подвиг. Но по странному совпадению, в этом романе был целый букет тем и образов, начатых Ириной в романе Изольда. ИвАнов, при всей своей дуэльной злобе, был всё же прав в одном: у Набокова есть безупречный дар к мимикрии, как у бабочек, которые порой могут копировать листик осенний, так гениально, с подпалинками, что крыло бабочки похоже на листик больше, чем сам листик на себя.
Это не воровство. Это почти шопеновская гениальная импровизация и доведение красоты — до прекрасного. Вот схожие темы двух романов: главные герои, и там и там, бегут из революционной России. Большевики убивают отца гг (и там и там). Правда, у Набокова, герой — юноша, у Одоевцевой — 14-летняя девочка с мамой и братом. И там и там, герои учатся в Итоне. Два героя, и там и там, влюбляются в роковую красавицу: англичанин и русский (и там и там). И там и там, гг, тоскуя по России, в эмиграции, сытой и затхлой, мечтает перебраться через границу. Ночью.
Но если у Набокова это почти метафизическое пересечение границы, ибо тут стирается грань между жизнью и смертью, и герой фактически возвращается душой — на свою Родину. Россия — как образ общей небесной родины. То у Одоевцевой, этот образ по-женски крылат и восхитителен, ибо об этом мечтает 14-летняя девочка, с душой не то Цветаевой, не то Жанны Дарк, мечтающая пострадать за Россию: ночью, ранее, она мечтала с братом о том, что она — в прошлые века была бы монашкой. Брат поправил: или ведьмой. И девочка по-женски расставила всё по местам: монашкой-ведьмой!
И по-детски (женски?) оседлав кочергу, принялась скакать по комнате (впрочем, это было много раньше 14-и лет, и надеюсь, через русскую границу она бы так не добиралась. Большевики были бы удивлены. Да и пво: девочка на метле пересекает границу над облаками!). В романе Одоевцевой, мельком возник образ срывающегося со скалы человека, в Швейцарии. Набоков, как ангел, подхватил этот образ и развил его в гениальный сюжет в романе Подвиг.
Кроме того… Ирина могла попасть под горячую руку Набокова ещё и потому, что.. словно вор-лунатик, (каждый из нас, когда мы летом идём ночью к холодильнику, попить, одной рукой держась за стену, чтобы не проснуться до конца), зашла на территорию Набокова: у её героини, Лизы (Изольды) возраст Лолиты. И этот очаровательный бесёнок, нежно искушает и мальчиков и взрослых мужчин: двух любовников своей мамы. И даже на миг.. да, всего лишь на миг, мелькает, как перепуганный солнечный зайчик в траве, силуэт романа Лолита, когда любовник мамы, уезжающий с ней на курорт, впервые видит дочку своей возлюбленной и говорит ей: какая хорошенькая.. может возьмём её с собой?
Итак, роман начинается на пляже. Юноша англичанин, романтик, читает книгу — Тристан и Изольда. Он мечтает о Той самой любви, о великой любви. Он как герой Белых ночей, Достоевского, почти наколдовывает себе свою «Настеньку». И.. вуа-ля, на берегу, появляется она — Изольда. Русская девочка-бесёнок. В зелёной шапочке для плавания. И юноша даже думает с нежной грустью: нет, ты не Изольда. Ты — девочка-травка.
Напомню сюжет легенды о Тристане и Изольде: они полюбили друг друга, но Изольда была замужем за королём (снова, вру, скорее всего. Просто возлюбленный моего смуглого ангела представляется мне королём. Эх, видели бы вы сейчас как мои пальцы порхают по клавиатуре.. словно пьяные матросы танцуют «яблочко», присвистывая. Впрочем, это я, присвистываю..). Тристан и Изольда договорились, что он будет её ждать на скале, когда она поплывёт к нему. Если с ней всё будет хорошо, то белый флаг, если она умрёт.. чёрный.
Как всегда, ангелы-дальтоники что-то напутали и лодка плыла с чёрными парусами, хотя Изольда была жива. Тристан не выдержал ужаса этих парусов и умер на берегу, он и так истекал кровью… словно без любимого человека, мы истекаем кровью. Изольда увидела своего умершего возлюбленного, легла с ним на берегу и умерла. Это ещё пронзительней чем Ромео и Джульетта: уже не нужен яд и кинжал: любимый умер.. и ты умираешь, сердце не выдерживает. Это так просто..
Картина прекрасного испанского художника Рохелио де Эгускиса - Тристан и Изольда.
Прелесть романа Одоевцевой в том, что она не копирует романтически, легенду, она играет на ней, как Шопен (чуточку пьяный). Она смещает фокус, с главных героев, куда-то в сторону боли любви и жизни, и словно бы идя плечо к плечу с экзистенциальной поэзией своего мужа — Георгия Иванова, на самом деле пишет быть может самый утончённый экзистенциальный европейский роман, который, как перепуганная бабочка, грациозно маскируется под романтическую историю, и даже под «женский роман».
Одоевцева гениально раскладывает пасьянс образов. С одной стороны, она затронула трагическую и толком ещё не освещённую тему: трагедия мальчиков и девочек в эмиграции. Это ведь возраст дочки Цветаевой, — Али Эфрон. Только на первый взгляд кажется: ну какая там трагедия? Вот трагедия детей в послереволюционные годы в СССР.. Нет, трагедия детей, это всегда, локальный апокалипсис. Это почти мировое сиротство Достоевского, но под другим углом: не отца, и его «исчезновения», а исчезновения Матери: самой жизни, России.
Мама, Лиза и Коля.. Да, они пережили ад и бежали из России. Папу утопили в море большевики. Но жизнь продолжается. Наташа.. уже в возрасте (для женщин, возраст начинается с первой морщинки. То есть — с детства. Это как шрамы. Чеширские. Женщина присматривается к ним, и её возраст мерцает: ей то 12 лет, чудесные 22, то роскошные 40, то.. 190, 300!! (смотря сколько выпьет и как сморщит лицо в зеркале). Наташа запрещает детям называть себя — Мамой. Она — их кузина. Да и любовникам не надо знать, что у неё дети. Возраст.. Это отдельный сюжет, боль Наташиной любви, как её бьют по лицу и называют — старой, а она всё равно, как «собака» идёт за любимым… в ад.
Это отдельный сюжет, как Лиза взрослеет и как начинает нуждаться в Маме и России, и проговаривается при любовнике её (России? мамы?) называя её — Мамочка! И какой ужас на лице мамы, словно её ударили. Отдельный сюжет, быть может, наиболее цельный и яркий, любовник Наташи, второй любовник, нелепый, толстенький, с нелепым именем — Кролик: он словно сошёл со страниц Набокова. Гениальный неудачник любви и жизни, над которым нежно смеётся Наташа, истязая его сердце.
И из его уст звучит страшная истина этого мира: быть может.. самые роковые женщины, вовсе не смуглые красавицы с яркими очами и чёрными волосами, которые любят играть с сердцами мужчин. Нет, самые роковые женщины.. это те тихие женщины с кроткой улыбкой, которые запутались в себе и в жизни, которые не знают чего хотят, и потому равно казнят и своё сердце и сердце того, кто рядом, словно.. у них одно сердце на двоих. Сильнейший момент, когда Кролик, изувеченный духовно, буквально воющий от боли, кролик (звучит смешно? На самом деле — страшно), желает убить Наташу, потому что он.. словно бы уже умер, его использовали (этот момент чудесно отыграется в конце романа, внимательный читатель подметит это в сцене охоты на зайца: богатый англичанин хвастается окровавленным зайцем, раскачивая тушку перед лицом Лизы, желая убить в ней русскую, и сделать из неё англичанку: мечта либерала..).
Заметили, как этот мотив романтично играет в чудесных романах или кино, когда прекрасный черноволосый парень, в белой рубахе, в муке любви, убивает возлюбленную? Но когда возлюбленную убивает… толстенький и лысенький человечек. Это сразу становится страшным и мерзким. Что интересно, Наташа, увидев, что её хотят убить.. тоже хочет умереть (её любовный ад с другим). И психологически точный момент: Кролик, видя, что Наташа сама подставляет ему грудь, раскрывая её.. передумывает убивать!
И мне подумалось: может это символ жизни? Может мне не нужно стремиться убить себя, или мечтать об этом, ибо жизнь, словно Кролик, словно насильник.. как раз хочет убить тех, кто хочет жить, а кто не хочет.. того терзает дальше. Когда уже всё «кончилось», Кролик и Наташа, словно после секса в аду, сидели на креслах, измождённые, бледные, в сумерках. Кролик целовал её ноги.. а Наташа сравнивала его.. с жабой. Заметьте. Если бы это был роскошный курчавый красавец, то он был бы в ореоле романтика. Например, если бы её Борис так хотел её убить и целовал потом её ноги.. он был бы для неё — богом. А тут.. Кролик. Толстый и несчастный. — Жаба.
Страшный образ. Борис, её второй любовник, по которому она сходит с ума — насилует её каждый день, духовно. Называет старой и бьёт по лицу. А она ему «целует ноги». По сути, он — жаба. Этот Борис. А Кролик, в чьём нелепом теле, бьётся сердце Тристана, сияет такая любовь, о которой мечтает каждая женщина.. он — просто жаба. Разве это не страшно, вот такая версия Аленького цветочка, где чудовище остаётся неузнанным?
Одоевцева чудесно отыграет этот мотив, когда мама нашего юного англичанина, влюблённого в русскую Лизу, науськанный её братом и возлюбленным её — Андреем, ночью войдёт в комнату мамы своей, для воровства её драгоценностей, а мама не будет спать, она будет с ужасом смотреть на то, что её сын — вор. Со стороны кажется, что сын — насилует мать. Фрейд бы грустно улыбнулся и что-то записал бы в блокнотике, ибо после того как сын вышел из спальни, мать коснулась своей обнажённой груди (материнский, спиритуалистический жест, желания руки-лунатика вернуться в прошлое, когда она только родила сына и он не был чудовищем и был с ней — почти одно целое. Да за один этот момент Одоевцеву стоит расцеловать. Это так же сильно, как у Толстого. Только Толстой до этого не додумался), и.. тихо вскрикнула, потому что обнажённая и вспотевшая грудь ей показалась похожей на.. жабу.
Жаль, что Фрейд не читал этот роман. Было бы интересно узнать у него, что он думает о таком эпизоде: милый, смуглый бесёнок — Лиза, в аквапарке, прильнув к стеклу с рыбами, целуется с Андреем, и.. испытывает сексуальное наслаждение от того, что за ними наблюдают.. рыбы. Всё бы ничего, но внимательный читатель, помнит, что в раннем детстве, когда большевики утопили папу, она думала, что папа стал — рыбой. К слову, довольно частые в сексуальном плане, сны-наваждения, когда мы занимаемся сексом перед родственниками, перед мамой или папой.
Но Одоевцева делает тут русский чудесный кульбит, ибо рыбы — это не столько образ отца, сколько — нечто небесного, образ поруганной России, затопленной в крови: так Мэри Шелли, в первый раз занялась сексом с Перси Шелли.. на могиле своей матери. Под сенью материнского крыла, как бы благословляющей влюблённых.
Безумно понравился материал, из которого словно бы сшит роман: лунный свет. Литературоведы, могут хором петь в бороды себе и друг другу, что роман не глубок, дёрганный, что он летит куда-то и сам не знает куда, и что в хорошем романе нужно остановиться на миг и задуматься.. Но мы, лунатики чтения, знаем, что именно такие романы — как и любовь Такая, самая волшебная. Это роман — лунатик. Он не просто летит, это не поток сознания, как у Вирджинии Вулф. Нет, это русское парение.. Наташи Ростовой, которая ночью размечталась в сорочке, у окна, с подругой своей (Князь Болконский подслушивал эти мечты этажом выше), это зримое воплощение мечты Наташи — поджать колени и полететь над верхушками тополей, под луной.
Сюжет романа и душа Лизы — как бы парят, «поджав колени», и над детством и над жизнью и смертью. Лиза — и правда похожа на реинкарнацию Наташи Ростовой. Она везде и нигде, почти как бог пантеистов. Она и в снах своих и в мечтах о России, она то со своим англичанином, то с Андрюшей готова бежать, как с Анатолем Курагиным, забыв о «Болконском» (дивный момент, когда в кафе, ей кто-то гладит коленку, и ей блаженно не важно, Андрей это, или англичанин-романтик). Лиза — это ведь душа России, на распутье: она с русским или с европейцем? Или с любовником мамы?
Ах, мой смуглый ангел.. как это похоже на жизнь! Сегодня я проснулся оттого, что кто-то робко лизал мне висок и губы. Я не спешил открывать глаза. Мне было сладостно думать.. что это — ты, что мы с тобой не расстались. Мне даже сладко было думать, что я — умер, и вот так, весело, ангелы встречают людей в раю: зализывают рану на виске, от выстрела, или грудь лижут.. (крылом). Но.. боже мой! Какие странные ангелы в России! Ангел.. утром, стал нежно насиловать мою правую ногу!
Каюсь, каюсь, мой смуглый ангел! Я ещё смел надеяться и мечтать, не открывая глаз, что это не ангелы, а.. ты, мой московский ангел. Что ты просто чуточку выпила и вот так будишь меня.. видимо сильно соскучившись по мне. Приоткрыл глаз.. как влюблённый Вий, и — ахнул. К сожалению, я был не в раю. Я был жив, и ты вовсе не насиловала мою правую ногу. Это был мой кот Барсик. Слёзы, сами собой, как лунатики-аутисты, показались на ресницах и на цыпочках побежали куда-то по щеке, в сторону травки и ласточек на подушке.
Что ещё написать в конце рецензии? О Достоевском? Одоевцева гениально сыграла на романе Бесы. Чудесно показан, нравственный космос пустоты, не столько эмигрантской жизни, без Родины и без правды, но вообще, пустоты осиротевших детей, матери которых уехали куда-то с любовниками, и дети, как кукольные взрослые, нелепо им подражают, пьют, веселятся, целуются.. и жизнь куда-то летит, в пустоту. В середине романа, к Лизе, истомлённой пустотой эмигрантской жизни, попадает в руки томик с Бесами Достоевского, и роман словно бы оживает, как после дефибрилляции, когда сердце остановилось. Как? Как тут было Набокову не возревновать? Набоков — самый лучший ученик Достоевского, как в древних легендах, ангел, восставший на своего «бога».
Читатели-лунатики подметят дивный крылатый мотив сюжета, по сути — набоковский мотив, переплетения текста и жизни, сна и жизни. В начале романа, юный англичанин, читает Тристана и Изольду, и красота и боль текста, проникает в жизнь, вытесняя — жизнь, словно уродство. Так и Достоевский в руках Лизы, просачивается в жизнь и вытесняет… человека. Два романа в руках детей, фактически вытесняют жизнь, сон жизни. Два романа в руках детей, словно бы говорят друг с другом, как звёзды, в стихе Лермонтова. Хотите приоткрою тайную, нарниеву комнатку прочтения романа? За эту тайну, меня может поцеловать лунатик-читатель. Эту тайну вам не откроет бородатый литературовед (и надеюсь, он не поцелует меня).
Дело в том.. что, возможно.. Лиза — умерла в самом начале романа. Утонула в море, на глазах у романтика-англичанина, и вся лёгкость парящая, текста и души Лизы, чеширские образы рыб и воды — это лимбические всполохи мытарства её души.. так похожей на любовь. Помните самый пронзительный момент Бесов — убийство Шатушки, когда к нему приехала рожать, жена? Только у Достоевского, это убийство замыслили либеральные бесы. У Одоевцевой — дети. В своём сиротстве, вдали от Родины, заигравшиеся в ад и в «белое движение».
Страшно, когда дети убивают детей. Страшно, когда милый романтик англичанин, лежал на берегу моря, его жизнь была обеспечена словно на триста лет вперёд. И это хорошо и.. ужасно, словно это механический спектакль, ибо наперёд известно, на ком ты женишься, где будешь работать, какие друзья, милые и пустые снобы у тебя будут, на какие курорты ты будешь ездить и какие слова говорить, о чём мечтать.. Это декоративный мир, о котором многие мечтают. И тут.. он лежит на пляже, с книгой в руках, мечтает об Изольде и встречает.. русского бесёнка, смуглую девочку-травку, которая переворачивает всю его «жизнь», пробуждая его от лживой жизни.. куда?
О, русские девочки знают, что этот чёртов мир — лжив и безобразен, и за его улыбчивыми гримасами истин, морали, надежд и любви — полыхает обнажённый и израненный космос, и всё обречено на ужас и тлен, в этом враждебном мире, со слабоумными и злобными истинами которого так любит заигрывать толпа и мораль. Русские девочки знают: дальше будет только хуже. Это почти истина Экклезиаста, до которой додумываются почему то, русские девочки.
Есть лишь одна реальность — любовь. А всё что вокруг — кошмар и бред, от которого хочется проснуться.. и если ты проснёшься — на берегу моря, в объятиях умершего возлюбленного, то это того стоит. Быть с любимым до конца — это того стоит. Быть с любимым — а не с этим лживым миром, летящего в пустоте, чёрт знает куда, словно давно уже умерший спутник Земли, которого отправили исследовать далёкие планеты, и он, как в бреду, шлёт на опустевшую Землю, свои таинственные и ненужные сигналы.. Кажется, я случайно набрёл на идеальное определение любви.
59 понравилось
