После смерти

И я в пустую комнату вхожу,

на улице пустой глотаю воздух,

какую-то нелепицу твержу

невесть о чём: о кладбище и звёздах.

И невесом, как порченный орех,

и к делу так же точно не пригоден,

с ненужной лаской понимаю всех

и от любви единственной свободен.

И всё кому-то нужен, а зачем?

Смерть вовсе не страшна, но след её пребудет

попыткой свыше сил постигнуть эту темь,

когда не будет нас, и ничего не будет.

Уходи умирать на забытый чердак,

забирайся под кровлю, заползи под пиджак,

подбери свои ноги к плохому лицу,

замыкайся в себе, приготовься к концу.

Не увидишь усталых, растерянных лиц,

оплывающий свет, закипающий шприц,

не услышишь мышиной возни у одра,

не случится продлённого в завтра вчера.

Всё. Не нужен тебе ни обет, ни зарок,

только здесь ты почувствуешь, сколь одинок,

и впервые не нужно об этом сказать:

просто худо тебе, больше нечего знать.

Отпусти свою память и всё, что прочёл,

всё, что верил – не верил, справедливостью счёл,

лишь бы весь этот хлам позабыл, как не знал,

невозможный вопрос возле губ не дрожал.

Ещё страшней и одиноко,

и на губах смиренья привкус:

твой мир – всего один из многих,

и вовсе он не в центре мира.

От всемогущества – ни крошки,

утерян взгляд судьбы особой,

отметившей тебя с рожденья,

и ты никем не опекаем.

Ты можешь быть и можешь не́ быть

и, согласись, совсем случайно

ты в этой осени печальной.

Природы жёсткое молчанье:

ну что ж, живи, ты не мешаешь.

Свободней нищих и погоды,

ненужней луж и павших листьев,

мне так впервые без надежды,

без праздников и перерывов.

4. В Боткинской

Сегодня здесь случилась смерть старушки

и, тупо глядя в отсвет фонаря,

держа унылую больничную ватрушку,

я вспомнил: ровно год, как нет тебя.

И, понимая бесполезность даты

(что мёртвому, в его пустой судьбе

чередование рассвета и заката?),

я пробую не думать о тебе.

Ведь память, распуская свои перья,

родное застит: обречённость глаз

и то прекрасное, по сути, недоверье,

с которым ты выслушивала нас.

За ним уже проглядывало что-то

чуть в стороне от страхов и рутин,

бесстрастное, как чуждая природа,

к которой ты была на полпути.

А что уж говорить о нашем вздоре

из утешений, доводов, молитв!

(«Кого ебёт, мой друг, чужое горе», —

сказал мне одинокий инвалид).

Как ты боялась приближенья ночи!

И я, когда поверил, что умру,

смотрел в её живое средоточье,

в оконную дичающую тьму.

Я различил корявый древний тополь,

за ним неясный, призрачный завод,

а дальше, как сказал поэт, Петрополь

вставал из гиблых и глухих болот.

Я всматривался в «чудище огромно»,

не понимая, для чего я здесь,

достаточно свободный и бездомный,

чтобы считать своей любую весь.

Когда от свёрнутого свитка ночи

остался след темнеющей каймы,

я всё ещё всерьёз себя морочил,

пытаясь стать хозяином судьбы,

но тут же сладко понял: я не волен

крупицы ни прибавить, ни отнять,

не потому, что в чём-то обездолен,

а потому, что нечего менять.

И, подтвержденьем вспыхнувшей догадки,

чертя холодную и ясную дугу,

взлетали птицы с угольной площадки

на голую фабричную трубу.

2 ноября 1976

5. Виде́ние

Я в смерть вошёл, как входят в переход

подземный станции метро конечной.

Теперь я буду в этом мире – под

невероятным вашим – и навечно.

О, Господи, теперь ни «под», ни «над»,

ни «я», ни «вечно» не имеет смысла.

Пространство – это там, где сад,

Конец ознакомительного фрагмента

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Страницаиз68

СкороКнижный режим