Дизайнер обложки Адель Черешня
Фотографии Алексей Саломатов
© Валерий Черешня, 2018
© Адель Черешня, дизайн обложки, 2018
© Алексей Саломатов, фотографии, 2018
ISBN 978-5-4493-8916-9
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
I. Длительность дня
«Сгребая мусор важного с неважным…»
Сгребая мусор важного с неважным,перебирать пространство дней и комнат,покуда долгим окликом протяжным:«дом-о-о-о-й!» не станешь маленьким, и окнане высветлят внезапным пыльным светомслед от ступни, влажнеющий на досках…И всё, что отпылало этим летом,в слова стечёт разгорячённым воском.
СентиментУкрощенье мира словом:лёгкий взмах его хлыстаи стихает бычий норов,рябь вселенского холста.Проступает синий-синий —даль не может быть синей —очерк невозможных линийвечной родины твоей.Там ликует летний ливень,пахнет счастьем и водой,там необъяснимо живывсе, кто должен жить с тобой.Всё настолько очевидно,что слепит тебе глаза.По стеклу стекает длиннодождевая бирюза.Капель выпуклые линзы,укрупняющие стих,идеальные отчизныотразившегося в них,залетевшего, как птица,света по пути – туда,где легко ему светиться,где ни мрака, ни труда.
Укрощенье мира словом:лёгкий взмах его хлыстаи стихает бычий норов,рябь вселенского холста.
Проступает синий-синий —даль не может быть синей —очерк невозможных линийвечной родины твоей.
Там ликует летний ливень,пахнет счастьем и водой,там необъяснимо живывсе, кто должен жить с тобой.
Всё настолько очевидно,что слепит тебе глаза.По стеклу стекает длиннодождевая бирюза.Капель выпуклые линзы,укрупняющие стих,идеальные отчизныотразившегося в них,
залетевшего, как птица,света по пути – туда,где легко ему светиться,где ни мрака, ни труда.
Два этюда
1
К причудам тела привык,словно к тихому психу врач:кормишь его с руки,водишь его гулять.
Свернётся на ночь клубкоми воздух глотает твой,причмокивая во сне:видишь, какой ручной!
Но смиренье его – обман,только и ждёт, чтоб забыл, —со зверем живешь, – и тогда:в бешенство, в буйство, в распыл.
2
Ненависть пристальна, но однобока,всё замечает – расслабленный ротили картавость захлёбную слога, —и выдыхает себя: идиот.
Нет бы поглубже в черты эти вжиться,может, увидишь счастливую сутьлёгкого духа, поэта, провидца,но застилает угрюмая муть
наше глубинное, чем мы красивы, —правит деталь, начинённая злом:глаз нависает сентябрьскою сливой,так и вдавил бы его каблуком.
ФотографияД. Шнеерсону
Две женщины, танцующие смерть,на выкошенной начисто лужайке,под дудочку открытого простора,на фоне вечереющих холмов.Под небом, накренившимся опасно,лишь склоны гор и далеко в ущельеигрушечные кубики домов, —намёк на чью-то жизнь.А здесьвсё неподвижно, даже ветер умер,оставив складки, как напоминанье,что лишь мгновенье вечности причастно,как этот навсегда застывший танец,движения подкошенная прытьна лёгком взмахе…
Д. Шнеерсону
Две женщины, танцующие смерть,на выкошенной начисто лужайке,под дудочку открытого простора,на фоне вечереющих холмов.
Под небом, накренившимся опасно,лишь склоны гор и далеко в ущельеигрушечные кубики домов, —намёк на чью-то жизнь.А здесьвсё неподвижно, даже ветер умер,оставив складки, как напоминанье,что лишь мгновенье вечности причастно,как этот навсегда застывший танец,движения подкошенная прытьна лёгком взмахе…
«Длительность дня, непомерная длительность дня…»Длительность дня, непомерная длительность дняс медленным весом холодного зимнего утра,с хрупким сплошным целомудрием снежного льна,словно сгустилась седая алмазная сутраи разрослась в неизбежную длительность дня,где и застыла, не падая вниз, нивверх не взлетая, сама себе бережно сняобразы жизни, бесплотные образы жизни.Сумерки сгладят корявые линии дня,свет истолчётся в закатной пылающей ступе,силу теряя, державшую контуры, льняк той темноте, что когда-нибудь к сердцу подступит.
Длительность дня, непомерная длительность дняс медленным весом холодного зимнего утра,с хрупким сплошным целомудрием снежного льна,словно сгустилась седая алмазная сутра
и разрослась в неизбежную длительность дня,где и застыла, не падая вниз, нивверх не взлетая, сама себе бережно сняобразы жизни, бесплотные образы жизни.
Сумерки сгладят корявые линии дня,свет истолчётся в закатной пылающей ступе,силу теряя, державшую контуры, льняк той темноте, что когда-нибудь к сердцу подступит.
Зимний сонетЛьву Дановскому
Грех отчаянья сердце стеснилбезнадёжной булавочной болью.Утро щедро посыпано сольюгорьких истин и зимних белил.Словно кто в ширину расстелил,полотна не жалеючи, вволю,чистоты белоснежную долюна поверхность, где ты наследил.И теперь обещай, обещай,никогда, ни единым поступком,и зачем, когда так хороша…Обнищай, как зима, обнищай,и пройди эту хрупкую крупку,свежевыпавшим снегом дыша.
Льву Дановскому
Грех отчаянья сердце стеснилбезнадёжной булавочной болью.Утро щедро посыпано сольюгорьких истин и зимних белил.
Словно кто в ширину расстелил,полотна не жалеючи, вволю,чистоты белоснежную долюна поверхность, где ты наследил.
И теперь обещай, обещай,никогда, ни единым поступком,и зачем, когда так хороша…
Обнищай, как зима, обнищай,и пройди эту хрупкую крупку,свежевыпавшим снегом дыша.
МолитваНе оставь меня в робостиперед немощью, немостью,наклонившимся к пропастив позаброшенной местности.Там ни смысла, ни дерева,ни глотка, ни объятия…Взяв от облика зверева,люди разум утратили.Не оставь в неприкаяньедухоты тела тесного,где на шёпот раскаяньятолько эхо ответствует.Сохрани мне умениебыть и небом, и глиною…А не то, – дай терпениеи забвенье звериное.
Не оставь меня в робостиперед немощью, немостью,наклонившимся к пропастив позаброшенной местности.
Там ни смысла, ни дерева,ни глотка, ни объятия…Взяв от облика зверева,люди разум утратили.
Не оставь в неприкаяньедухоты тела тесного,где на шёпот раскаяньятолько эхо ответствует.
Сохрани мне умениебыть и небом, и глиною…А не то, – дай терпениеи забвенье звериное.
«Я ставлю на себе страшный опыт…»Я ставлю на себе страшный опыт:я много ем и много сплю,я хочу всего лишь то, что хочу,я смотрю сквозь плёнку тупого равнодушияна своё раздобревшее тело,в его тугом довольстве.И тогда я спрашиваю себя:доволен ли ты? счастлив?чего ещё хочет твоя притихшая душа?Оказывается, она хочет сказать обо всём этом поточней…Дура, неужели она всё ещё хочет, чтобы её любили?
Я ставлю на себе страшный опыт:я много ем и много сплю,я хочу всего лишь то, что хочу,я смотрю сквозь плёнку тупого равнодушияна своё раздобревшее тело,в его тугом довольстве.И тогда я спрашиваю себя:доволен ли ты? счастлив?чего ещё хочет твоя притихшая душа?Оказывается, она хочет сказать обо всём этом поточней…Дура, неужели она всё ещё хочет, чтобы её любили?
ПоверхностьТугое плоти натяженье,как в шёлковом чулке – икра,весь этот блеск твой и кишенье,твоё внушенье и игра,твоё площа́дное уменье,как фокусник, из ничегосоздать текущее мгновенье,в котором жизни жить всегоудобней… И когда по лужамопять ребёнок вдрызг бежит,вода скрывает влажный ужастого, что за водой стоит.
Тугое плоти натяженье,как в шёлковом чулке – икра,весь этот блеск твой и кишенье,твоё внушенье и игра,твоё площа́дное уменье,как фокусник, из ничегосоздать текущее мгновенье,в котором жизни жить всегоудобней… И когда по лужамопять ребёнок вдрызг бежит,вода скрывает влажный ужастого, что за водой стоит.
Из окна поезда«и я бы мог…»
Река, изба и луг,заката свет прохожийкрадётся лесом, вдругон мечет алый ножикв просветы сосен. Стукна стыках рельсов. Боже,ты видишь всё вокруг:мальчонка поднял вожжи,река, изба и луг,и я бы, может, тоже…
«и я бы мог…»
Река, изба и луг,заката свет прохожийкрадётся лесом, вдругон мечет алый ножикв просветы сосен. Стукна стыках рельсов. Боже,ты видишь всё вокруг:мальчонка поднял вожжи,река, изба и луг,
и я бы, может, тоже…
«В щель занавесок – быстрых рук мельканье…»В щель занавесок – быстрых рук мельканье,горячий свет, как фокусник, тасуетодежду, тело: переодеванье, —воображенье сладостно тоскует.Зачем нам эта близость с неизвестным(там свет погас, и что в том сне приснится?),когда своим, назойливым и тесным,мы так полны, что впору отстраниться?Так жизнь своя, пережитая страстно,укутанная всласть словесным пухом,воображенью видится прекрасной,но вдруг она окажется старухой?
В щель занавесок – быстрых рук мельканье,горячий свет, как фокусник, тасуетодежду, тело: переодеванье, —воображенье сладостно тоскует.
Зачем нам эта близость с неизвестным(там свет погас, и что в том сне приснится?),когда своим, назойливым и тесным,мы так полны, что впору отстраниться?
Так жизнь своя, пережитая страстно,укутанная всласть словесным пухом,воображенью видится прекрасной,но вдруг она окажется старухой?
«Навеки врезается всякая малость…»Навеки врезается всякая малость:щербины асфальта, прохожий, морщины…Ты спущен в подробности с дальней вершины,где след их потерян, где связь их осталась.Навеки? Помилуй, нам выдана ссуданебрежною щедростью скрытого мира.Беспечный монтажник скомандует: «Вира!»,и всё возвратится туда, откуда.
Навеки врезается всякая малость:щербины асфальта, прохожий, морщины…Ты спущен в подробности с дальней вершины,где след их потерян, где связь их осталась.
Навеки? Помилуй, нам выдана ссуданебрежною щедростью скрытого мира.Беспечный монтажник скомандует: «Вира!»,и всё возвратится туда, откуда.
ПрощаниеПоезд трудно отходит от платформы, натягивая до упоранити горя, любви, жалости, детского ораи внезапно рвёт их, оставляя пустымипассажиров, взявших с собой только имяи готовность наполниться будущим до предела,а пока упускающих настоящего крупное тело:с переплясом стволов, стыков частой считалкой,простоволосым видом спугнутого полустанка,временем, подтекающим под дребезг стакана,сумасшедшим соблазном стоп-крана:дёрнуть – и сорвать планыпровидения, несущего смерть и раны…
Поезд трудно отходит от платформы, натягивая до упоранити горя, любви, жалости, детского ораи внезапно рвёт их, оставляя пустымипассажиров, взявших с собой только имяи готовность наполниться будущим до предела,а пока упускающих настоящего крупное тело:с переплясом стволов, стыков частой считалкой,простоволосым видом спугнутого полустанка,временем, подтекающим под дребезг стакана,сумасшедшим соблазном стоп-крана:дёрнуть – и сорвать планыпровидения, несущего смерть и раны…
«Как я себя сегодня не люблю…»Как я себя сегодня не люблютак даже ты – не можешь;споткнусь о пристальную ненависть, сравню, —ну что ты гложешьостывший хрящик, когда вот оно —дымящееся мясо,к нему – презренья скисшее вино,зияет кассаушедших чувств, – ну что, банкрот,длить время стоит,пока испуга одичавший кроттуннели роет?Перетерпи, вглядись, направь софит:в болящей точкепусть всё дотла, до пепла прогорит.Лети, пустая оболочка!
Как я себя сегодня не люблютак даже ты – не можешь;споткнусь о пристальную ненависть, сравню, —ну что ты гложешьостывший хрящик, когда вот оно —дымящееся мясо,к нему – презренья скисшее вино,зияет кассаушедших чувств, – ну что, банкрот,длить время стоит,пока испуга одичавший кроттуннели роет?Перетерпи, вглядись, направь софит:в болящей точкепусть всё дотла, до пепла прогорит.Лети, пустая оболочка!
«Воскресная прогулка. Как я рад…»Воскресная прогулка. Как я радпройтись по этим улицам без целии, увеличив протяженность тела,пространство пропустить через себя.Ты, бескорыстье, лучший проводник, —куда велишь, туда я и шагаю,покорно следую извивам парапета,безлюдной набережной скользкому путии захожу во все дворы и подворотни,лишь стоит поманить стеной кирпичной,косым окном, прорубленным под крышей,и черным деревом в нетронутом снегу, —заветной жизнью тесного угла,где выход только в небо, вверх и в небо.И вновь холодный, в оспинах, гранит,вослед за костенеющей рекой,ведет на старое немецкое кладби́ще,где узкие протоптаны тропинкисреди камней, под выпушкой из снега,со стершимися буквами псалмов,где тень от смерти стерлась и исчезланастолько, что не может возродитьни бледных девушек в кисейных длинных платьях,ни их отцов в парадных сюртуках,уложенных семейственно и рядом.И я, чья жизнь нелепее стократ,быть может, а точнее – несравнимей,стою, живой, под низким ровным небоми представляю кукольный укладих жизни – осознание, как чудо,полно серьезности и тайны: тень крылакоснулась сердца и исчезла. С этим чувствомя выхожу на крошечный проспектк домам, автобусам, трамваям, людям.
Воскресная прогулка. Как я радпройтись по этим улицам без целии, увеличив протяженность тела,пространство пропустить через себя.Ты, бескорыстье, лучший проводник, —куда велишь, туда я и шагаю,покорно следую извивам парапета,безлюдной набережной скользкому путии захожу во все дворы и подворотни,лишь стоит поманить стеной кирпичной,косым окном, прорубленным под крышей,и черным деревом в нетронутом снегу, —заветной жизнью тесного угла,где выход только в небо, вверх и в небо.
И вновь холодный, в оспинах, гранит,вослед за костенеющей рекой,ведет на старое немецкое кладби́ще,где узкие протоптаны тропинкисреди камней, под выпушкой из снега,со стершимися буквами псалмов,где тень от смерти стерлась и исчезланастолько, что не может возродитьни бледных девушек в кисейных длинных платьях,ни их отцов в парадных сюртуках,уложенных семейственно и рядом.И я, чья жизнь нелепее стократ,быть может, а точнее – несравнимей,стою, живой, под низким ровным небоми представляю кукольный укладих жизни – осознание, как чудо,полно серьезности и тайны: тень крылакоснулась сердца и исчезла.
С этим чувствомя выхожу на крошечный проспектк домам, автобусам, трамваям, людям.
II. Из книги «Своё время» «В моей чернильнице давно живёт паук…»
В моей чернильнице давно живёт пауки я тихонько трогаю рукоютончайших нитей серебристый пук,осыпанный чернильною мукою.Здесь целый мир, засохшая страна,где есть хребты, долины и вулканы…Прекрасный мир, без цели и творца,он так похож на мой, что даже странно.
В моей чернильнице давно живёт пауки я тихонько трогаю рукоютончайших нитей серебристый пук,осыпанный чернильною мукою.
Здесь целый мир, засохшая страна,где есть хребты, долины и вулканы…Прекрасный мир, без цели и творца,он так похож на мой, что даже странно.
КартиныБрату
Брату
1
О, светлая комната, чист твой оструганный поли срезана небом ненужная больше лепнина;здесь воздух, настоянный на кожуре мандарина,и свет отовсюду плывёт, восхитительно гол.
Здесь есть только женщина в вечном изгибе своём,ей данном от Бога, как спелость осенняя листьям.Возможно, что море заметно в оконный проём,возможно, художник случайно дотронулся кистью.
2
Ложиться на кровать,забыв о взрослом горе,и в маленьком просторео море вспоминать.
Заброшенный причал.И, как в твоём пейзаже,на опустевшем пляжеволнение у скал.
Над волнами пескаструящаяся плёнка,и у меня, ребёнка,спадает пелена:
такая благодать —лазурная свобода,седьмого небосводазвучащая печать.
«С чего-то сердце у меня…»С чего-то сердце у меняболит надрывней, чем вчера,видать, изменится погода,и среди ливней октябряпроглянет ясная пора,как реквием по смерти года.Восторжествует жёлтый цвет,но сущий осени портретесть пустота пространства-вздоха;тогда он может быть и беззастиранной голубизны небес,хотя без этого и плохо.И вот он – кроткий вздох тепла,подобный хрупкости стекла,звенящего предельной нотой…Дни осени тем хороши,что в них присутствие душиочерчено твоей заботой.
С чего-то сердце у меняболит надрывней, чем вчера,видать, изменится погода,и среди ливней октябряпроглянет ясная пора,как реквием по смерти года.
Восторжествует жёлтый цвет,но сущий осени портретесть пустота пространства-вздоха;тогда он может быть и беззастиранной голубизны небес,хотя без этого и плохо.
И вот он – кроткий вздох тепла,подобный хрупкости стекла,звенящего предельной нотой…Дни осени тем хороши,что в них присутствие душиочерчено твоей заботой.
«Мне тяжело, как зверю, жить собой…»Мне тяжело, как зверю, жить собой,к своим следам упорно припадая.Ты нужен мне, какой-нибудь другой,чтоб сердце не давало гулкий сбой,себя в себя, как в волны, погружая.Ты нужен мне, чтоб медленно следить,дивясь, что и тебе – свобода воли,как ты легко и умно хочешь жить,как ты стакан ко рту подносишь пить, —да ты и вправду существуешь, что ли?Ты нужен мне, чтоб я, как Иов, могтебя в сердечной скорби опровергнуть.Услышав твой благоразумный слог:концы с концами – нищенский итог,тебя, как иго чуждое, отвергнуть.
Мне тяжело, как зверю, жить собой,к своим следам упорно припадая.Ты нужен мне, какой-нибудь другой,чтоб сердце не давало гулкий сбой,себя в себя, как в волны, погружая.
Ты нужен мне, чтоб медленно следить,дивясь, что и тебе – свобода воли,как ты легко и умно хочешь жить,как ты стакан ко рту подносишь пить, —да ты и вправду существуешь, что ли?
Ты нужен мне, чтоб я, как Иов, могтебя в сердечной скорби опровергнуть.Услышав твой благоразумный слог:концы с концами – нищенский итог,тебя, как иго чуждое, отвергнуть.
ПутешествиеТеплоход навис над пустым причалом,мокрый плеск под брюхом худого настила,вата темноты, теплота началамягкой лапой ночи тебя настигла,растопила сгусток остывшего сплава:как безумно в тигле подростка кипелоожиданье чуда, желанье славыпополам с прозрачным и чистым напевом,что донёсся бризом, над морем рея,обходя легко словесные сетиволнованьем волн, словно «Ave Maria»затянул дискантом морской Лоретти.Повторенье темы угрюмей и глуше:двор, кишащий котами, орущими жутко,где в ложбины асфальта стекается лужейсодержимое раблезианских желудков;жизнь листай назад – это время в рамах,разгребай завалы людей, событий,и тогда, под ворохом тёплого хлама,ты найдёшь себя накануне отплытья,и пойдёшь опять, и начнёшь сначала,только бы узнать, что же в этом было:теплоход навис над пустым причалом,мокрый плеск под брюхом худого настила.
Теплоход навис над пустым причалом,мокрый плеск под брюхом худого настила,вата темноты, теплота началамягкой лапой ночи тебя настигла,растопила сгусток остывшего сплава:как безумно в тигле подростка кипелоожиданье чуда, желанье славыпополам с прозрачным и чистым напевом,что донёсся бризом, над морем рея,обходя легко словесные сетиволнованьем волн, словно «Ave Maria»затянул дискантом морской Лоретти.
Повторенье темы угрюмей и глуше:двор, кишащий котами, орущими жутко,где в ложбины асфальта стекается лужейсодержимое раблезианских желудков;жизнь листай назад – это время в рамах,разгребай завалы людей, событий,и тогда, под ворохом тёплого хлама,ты найдёшь себя накануне отплытья,и пойдёшь опять, и начнёшь сначала,только бы узнать, что же в этом было:теплоход навис над пустым причалом,мокрый плеск под брюхом худого настила.
Страницаиз68
СкороКнижный режим