Узнавание

Три попытки

1

Теплоход отчаливает, дрожа всем телом,
меж кормой и пристанью нарастает рана.
            Ещё очень рано
и прибрежные горы в чём-то белом.

Крошечный бульвар медленно разворачивается,
        тополя становятся игрушечными.
Человечек, словно точка. Он утрачивается
        со своими надеждами мушечными.

Утренняя свежесть оседает каплями
              на звенящей леске.
Тела у бассейна своими «оп-лями»
             устраивают всплески.
Ресторан открыт. И бар открыт. Но море
         несравненно более открыто.
Берег блекнет в небоводном хоре, —
                всё забыто.

Глупости, что сбудется и взыщется:
     как вода под днищем расступается,
так и жизнь под ясным взглядом свищется,
                    растворяется.

Всё это – крымско-кавказская линия,
       какой-то год, летом.
Ты опять весь – прошлое синее,
          что тебе в этом?

2

Поэзия свидетельствует, что
родившийся живёт и умирает
вполне и окончательно
со всеми привычками и пустяками,
шутками, надеждами, любвями,
со своим морем, картинами, близкими,
ссорами, передышками, взвизгами,
с видом из окна, с книгами,
с одинокими детскими играми,
с печальным своим счастьем, стиснутым
сердцем от невысказанности, с мыслями
простыми, как их отсутствие,
с лицом,
вбиравшим жизнь
и так чутко отражавшим её мимолётности,
с невозможностью,
что всё это исчезнет,
с временем, затаившимся,
словно хищник, в звуках и запахах
о, несказуемость жизни… в запахах.

3

…и я хочу, чтоб то была попытка
такого утра, как Лоррен увидел:
залив спокоен, солнце мутноватой
медузой поднимается из моря,
с него ещё стекают сгустки света,
поющие на водах.
                             Длинной тенью
отчёркнуты холмы и акведуки,
в провалы небывающих руин
просвечивает небо.
                              Два матроса
на пирсе устанавливают сходни,
сидят три дамы – что они сидят?
На первом плане дерево, оно
растёт во всю картину, затмевая
полнеба мощной кроной, все листы
угнетены ещё ночным дурманом
и утренней росой.
                                Всё сиротливо,
чуть пусто и прохладно до озноба.

Так, путешествуя среди воспоминаний,
наткнёшься на садовую скамейку
с облупленной зелёной краской, на
две липы у трамвайной остановки, —
всё то невыразимое, чему
реальность придаёт лишь расставанье,
и поразишься благородной простоте,
с каким мгновенье, плавая в свободе
«быть» и «не быть», смиряется на «быть»,
и потому здесь вовсе нет матросов,
залива, дерева, – есть только колебанье
мгновенья прежде, чем собою стать,
и тут же уступить себя другому;
вот почему всё чуть тяжеловесно,
чуть неуклюже, и так точно, точно…

Совсем другому Мастеру дано
в нас сотворять живую непрерывность,
чтоб кто-нибудь, положим, Клод Лоррен,
не удивившись чуду говоренья,
нас тронул за рукав, сказав: смотрите,
как всё же им легко существовать, —
заливу, дереву, холмам, матросам.