Комемадре

Дисклеймер. Эту рецу я пишу для конкурса "Поляндрии". Это не мой обычный анализ или впечатления, это попытка разобраться в том, что такое этот жанр "а ля магический реализм, согрешивший с сюрреализмом", и какими именно методами подобные книги могут быть интересны.

Мошки летят изо рта Сильвии. Это факт? Кто удостоверит реальность безумца, если наблюдатели тоже безумны? Это первое правило магического реализма: происходящее безумие не удивляет, оно является частью окружающего мира, как это бывает во сне. Сон - это реальность со смещёнными правилами, безумие - это кошмарный сон, который нельзя проснуть.

Наше бессознательное не знает слов, дар давать имена предметам и состояниям был дан только нашему телу, но не душе, потому бессознательное говорит с нами образами. И образы являются сутью любого сна. Длинные чёрные тени на оранжевой земле, слишком ровные углы белых зданий причиняют боль. Нет, это не Дали, это Джорджо де Кирико, которому в том числе подражал неистовый Сальвадор. Его картины причиняют физическую боль, потому что они изображают тот сон, что почти нарушается светом сквозь больные веки, сон, который не может прерваться, так как температура не пускает тебя обратно в реальность.

Какие образы используют литературные сюрреалисты? Физические отправления, боль и смерть, секс. Это боль в кишечнике, болезнь и та одержимость, которая используется сюрреалистами за секс, это признак не реального желания, а болезненных социальных отношений. Литературный сюрреализм - это свидетельство болезни тела, это возможность подумать о своей жизни, потому что сознание давно уже расшифровало этот сон, приняв его за ваш собственный, а теперь пытается решить ваши проблемы, о которых не сообщило ваше ленивое подсознание. Читать литературных сюрреалистов - это путешествовать по подсознанию. Но у вас нет рельсов в чужую душу, потому вы наматываете круги по закоулкам собственной. Сюрреалистическая книга - это тёмное, искривлённое зеркало, которое даёт вам возможность увидеть в себе то, что слишком привычно, а потому и не было заметно.

Смысл "Комемадре", смысл жутковатого желания вслед за палачами поднять над толпой отрубленную голову или использовать руки-ноги в перфомансе, слишком очевиден, а потому и не интересен. Игра с телом (с чужим или своим) для того, чтобы достучаться до души - последний бастион тех, кто отчаялся, кто желает свободы, а так как свободы тела ему не достигнуть, он пытается достигнуть свободы души, посредством безумных плясок в окружении других безумцев.

Потому "магический реализм" так популярен в Латинской Америке, потому он так популярен среди тех, чьи тела привязаны к не самой лучшей реальности, а потом хочется сесть на поезд, устремляющийся в страну, где нет границ. Яркие образы одного безумца, который высыпал на торговый лоток свои буквы безумия, отразятся в сознании читающих, их души выучат некоторые новые слова того языка, который поймут их клетки-тела. В этом языке нет слов "блаженство", "ещё", "экстаз". Но достаточно и слов "боль", "хватит" для тех, кто был раннее немым. Поезд, кружащийся по душам, не едет вверх, не отращивает крылья. Желание узнать, что находится по ту сторону смерти, или создать идеал искусства - не ведут на небеса. Выхода нет - надпись на дверях того подземелья, где бесконечно по кругу ходят поезда.

Танец ради танца, у танца нет цели. Сюрреалистическая книга - это попытка встряхнуть волосами и отдаться на волю звуковых волн, на волю несущих образов. Лишь я, глядя на прыгающих танцоров, мысленно приговариваю "Взлети! Взлети!". Лишь мне нужна цель, моя душа алчна и хочет большего. Другие пьют сюрреальность, как пьют дикую музыку - маленькими глотками, отдавая дань терпкому вкусу. Вкус, который они ощутили, останется при них, когда сок комемадре уже уничтожит воспоминания. Мне же мучиться от жажды, повторяя "Мало! Мало!", в каждой сюрреалистической книге разыскивая светящиеся глаза ангелов, пожирающих насекомых, желая не разок пройти на сторону души, а захватить хрустальный мост, связывающий две половинки нашей личности.

- Вы знаете, что у нас в морге, Кинтана?

- Красное вино, которое спрятали там во вторник.

Не ну в любом случае это было лучше, чем Борис Виан с его недописанной книжкой. Вообще я тут немножко полазила в рецензиях на Комемадре . Довольно-таки удивительно видеть сплошь десятки и восьмёрки, ведь такой сорт литературы далеко не самый почитаемый на Лайвлибе. Хитрó, Поляндрия, хитрó ;-)

Я люблю когда концептуальненько, но не люблю когда отсутствует смысл. Если взять того же непревзойдённого маэстро российского концептуализма и постмодернизма, Владимира Георгиевича Сорокина, и я имею в виду его относительно ранние произведения, такие как Голубое сало, будь оно неладно, то вот как раз у Сорокина под слоем фекалий и всякого рода чернухи скрывается смысл. Лежит он на самой поверхности, лишь слегка присыпленный шокирующей дрянью, далеко копать не придётся. Наверно так и правильно, наверно так и должно быть. А иначе выходит очередное современное искусство, которое создано человечеством в основном исключительно для отмыва денег, где, если долго копаться, можно найти смыслов на триллион и тысячу статей в модных цифровых журнальчиках. Гнилая акула в аквариуме - это, конечно, мило, эксцентрично, и всё такое. Но это просто гнилая акула в аквариуме. Понимаете, о чём я?

Вернёмся к обсуждаемой книге. Комемадре состоит из двух примерно равных частей, озаглавленных "1907" и "2009" соответственно. И если про часть "2009" мне сказать решительно нечего, кроме того, что она смахивает на автофикшен Роке Ларраки с критиканством самого себя, гомосексуальными фантазиями и фантазиями в области современного "искусства", и очень отдалённо связана с первой частью, то "1907" вызывает интерес гораздо больший.

Предместье Буэнос-Айреса, некая лечебница и доктор Кинтана, сохнущий по медсестре Манендес. Главврач (или кто он там) вместе с хозяином медучреждения зазывают сотрудников на показательное шоу: живой утке с помощью мини-гильотины перерубают шею, делая из живой утки неживую. Так как упомянутая утка проявляет признаки жизни некоторое время после декапитации, собранный консиллиум решает, что было бы неплохо провести парочку экспериментов над людьми. Зачем? Чтобы послушать, что те скажут интересного находясь на грани существования в нашем материальном мире. Чертовски по-идиотски, но для 1907-го года простительно.

Пока под видом лечения от рака ушлые целители собирают свою паству на отсечение, при этом устраивая соревнования по продажам быстрого умервщления в стиле отъявленных спекулянтов поддержанных автомобилей, доктор Кинтана решает свои дела сердешные, вьётся удом (это не опечатка) вокруг Манендес, несчастной женщины, которую они против воли втянули в свой анатомический театр абсурда, и пытается выбить всё дерьмо из других ухажёров.

Сумбурное повествование и происходящий сюр тебя не отвлекают, а наоборот, целенаправленно вызывают скорое осознание факта: в этом дурдоме поехавшие все, включая врачей. Как только ты приходишь к такому пониманию, становится намного проще принимать авторские условности, не зацикливаясь на них, и воспринимать всю картину в целом.

Комемадре, кстати, - это некое растение, живущее в симбиозе с личинками. Личинки чертовски прожорливы, идеальный способ по избавлению от бренных останков. А могли бы просто завести пару-тройку свиней.

Это было всё весьма очаровательно и заслуживало оценки повыше, пока не оборвалось на полуслове. Я оказалась в растерянных чувствах, ведь вместо эксцентричных экспериментов начала ХХ века над отрубленными головами (что было обещано мне в аннотации), мне пришлось читать про РПП какого-то гомогея, его походы к проститутам, про какие-то травмирующие детские воспоминания и очень сомнительные АРТ-инсталляции. Без обид, геи и проституты, я о ваших похождениях могу читать не без удовольствия, но книжка как бы не о вас была, чего вы здесь, собственно, забыли?

Роке Ларраки искренне пытался связать всё воедино, добавляя потомственные связи, антикварных звенящих лягушечек, внезапно выуживаемых из карманов, и воскрешение водой плотоядных личинок. Получилось так себе. Как и в случае с Вианом, у меня стойкое ощущение недосказанности хорошей идеи. Ладно ещё бы 190 страниц были посвящены одной теме, но 120, да притом набранные крупным шрифтом, этого маловато.

О да, безусловно, отсечение конечностей - это основа всего произведения. Можно подумать, тут идёт некое рассуждение об этической стороне вопроса. Но вы не думаете, что это уже как-то простовато? Вы не думаете, что желание избавляться от собственных конечностей или желание избавлять от конечностей окружающих - это болезнь, требующая скорейшей изоляции и лечения? Или эта тема всё ещё требует какой-то дискуссии? Моё тело - моё дело, ваши яйца - ваше дело, так, что ли? Прибивать свои яйца к брусчатке во имя сомнительных перформансов у нас всё ещё, ну такое, не очень-то благородное занятие. И слава Богу.

Чернявый юморок - моё почтение. Но я по итогу не впечатлилась. Если и рассуждать о гранях дозволенного, то наверно не такими словами и не приплетая паршивые инсталляции с гнилой плотью и шоу уродцев. Моя беда, что я всё ещё имею моральные установки в голове, различаю право и лево, а плохое от хорошего. В этом плане книжка со мной не сработала. Ну извините, ну не дотянула.

«Комемадре» — небольшой, но очень своеобразный роман, который затрагивает диаметрально противоположные темы: уничтожение других во имя науки и уничтожение себя во имя искусства. Это воплощенная череда кошмаров, каждый из которых безжалостно доводится автором до своего логического завершения. Изначально чистая идея по мере своего развития принимает странную, искореженную форму, которая не дает отнести «Комемадре» к каком-то конкретному жанру.

Книга разделена на две истории, которые формально друг с другом никак не связаны: первая происходит в санатории начала 20-го века, вторая – в 2009 году. По словам автора, это эксперимент по сшиванию несопоставимых сюжетов, которые, подобно паразитам, постепенно срастаются в один организм. Из этого синтеза рождается мир, где воля к власти и воля к познанию неразличимы, а желание творить и господствовать – практически идентичны.

Героев каждой истории объединяет фраза, сказанная в первой части и фактически повторенная во второй

Мы хотим знать, что ждет человека после смерти? Ну так давайте узнаем, потому что есть средства для этого и потому что мы — первые, кому пришло в голову, как это сделать.

Оба персонажа преследуют свои цели, не веря в них по-настоящему: врач из первой части верит в медицину также мало, как художник из второй – в искусство. Разум и творчество, которые лишены сострадания, становятся безгласными спутниками капризов, трусости и жажды власти.

В этой смелой и провокационном манере Ларраки приглашает читателя к размышлениям о банальности зла. Он создал гуманистический текст о системе и людях, лишенных всякого гуманизма, чтобы каждый смог прислушаться к тому, что происходило и продолжает происходить совсем рядом с ним.