Mgła

Книга, которая начиналась стандартно, а в итоге превратилась в философскую обманку. Книга Мигеля де Унамуно почти на каждой странице останавливает читателя и задаёт ему насущные вопросы: живёшь или существуешь?

Главным героем книги является молодой человек — Аугусто Перес. В целом у него всё в порядке, как говорится: есть жильё, работа, даже прислуга. Но в душе его есть пустота, которую сложно заполнить. Аугусто сам не понимает, почему она появилась. Возможно, отчасти это произошло из-за утраты близкого человека, который всегда помогал и был рядом. Аугусто словно находится в том самом тумане, которым названа книга. Он блуждает в нём, ищет что-то, но не находит, потому что не видит.

В жизни Аугусто происходят важные события, вспыхивает неведомое ранее чувство. И имя ему — Эухения. В нём загорается искра, которая со временем превращается в пожар любви и страсти. Но любовь сменяется другим чувством, которое вызывает в нём ещё большие вопросы. Он начинает смотреть на мир по-другому, но по-прежнему ищет ответы. Ему кажется, что он существует в двух реальностях — настоящей и вымышленной.

Автор вводит в книгу интересный элемент, который он называет «ниволой». Смысл его в том, что автор выступает в книге в роли персонажа. Он спорит со своим героем, доказывая, что существует именно он, а не Аугусто. Во всей этой неразберихе кажется, что и мы, читатели, также не существуем или являемся героями чьего-то романа. Аугусто стоит перед сложным выбором: смириться и быть марионеткой в чужих руках или вырваться из страниц романа. И здесь вновь встаёт вопрос: что значит быть свободным?

Как уже понятно, книга строится в основном на внутреннем мире Аугусто. Таким образом, мы можем наблюдать за «качелями» разных точек зрения. Аугусто считает себя отдельной личностью, независимой от других. Он принимает пищу, гуляет со своей собакой, общается с другими людьми, и кажется, что это реальная жизнь. Но сомнения всё же берут верх. Это ощущение можно буквально потрогать рукой, как густой туман.

Для меня книга показалась неоднозначной, но всё равно любопытной. Я также блуждала вместе с нашим героем, и его чувства передавались мне. Я сама не могла понять, какую сторону мне занять. Но книга заставляет шевелиться «серое вещество» и отправиться на прогулку по насущным вопросам.

Когда я вижу состоятельного молодого бездельника, который от скуки на ровном месте измышляет себе великую любовь и великие страдания, чтобы упоённо изводить ими себя и окружающих, то сразу начинаю подозревать в нём типичного героя классического романа.

И главный герой «Тумана» Унамуно именно таков, хотя сам «Туман» назвать классическим романом никак нельзя. Автор определил своё произведение как «nevola» – искажённое испанское «novela»; то есть, это роман, но как бы не роман, в переводе оказавшийся «раманом» – почему бы и нет?

Характерные черты рамана как жанра – обилие диалогов, скудость описаний, сосредоточенность на душевных переживаниях главного героя. И мне кажется несправедливым, что «Туман», являющийся первым в мире раманом, до сих пор считается единственным: раманов с тех пор было понаписано немало, да и сегодня многие писатели со всего света следуют заветам Унамуно. Я же как читатель, полагающий, что в приличной книге на каждые пятьдесят страниц текста должны приходиться по меньшей мере одно полуторастраничное описание пейзажа и три полустраничных, глубоко осуждаю подобную тенденцию.

Но если немного серьёзнее, «Туман» – это модернистский эксперимент начала прошлого столетия, в 2024-м году не выглядящий ни оригинально, ни хотя бы ярко. К тому же он попал ко мне в руки в неподходящее время. Будучи в другом настроении, я, может, оценила бы если не содержание, то стиль: остроумные афоризмы, искромётные софизмы, блестящие парадоксы – книга будто напрашивается, чтобы её растащили на цитаты.

Или чтобы с ней поспорили: любовь, брак, вообще мужское-и-женское – это в принципе исключительно богатая пища для пламенных дискуссий, а если присыпать экзистенциальными страданиями, так вообще пальчики оближешь, но для нашего века, пожалуй, несколько жирновато. Можно полюбоваться тем, с каким нарочитым, даже кокетливым, цинизмом автор сочетает слова в предложения, но воспринимать их всерьёз – увольте.

Чуть больше интереса вызывает тот отрезок сюжета, когда автор вписывает в роман, простите, раман самого себя. Это тоже давно не ново (хотя в 1914-м, возможно, и выглядело свежо), но отношения писателя и созданного им героя щекочут читательские нервишки с тем самых пор, как Конан Дойл убил Шерлока Холмса.