Минимум диалогов, максимум – косвенной речи. Авторский повествовательный текст. Почти безмолвная книга. Ну а кому разговаривать после библейского потопа? Духу, что в безмолвии летал над твердью и морем? Или самому «Ною» с своей «Ханной»?

Мало того. Что книга – безмолвная, ну или почти безмолвная, она ещё и безымянная. «Ноя» Фолкнер обозначает типа «Высокий», «Длинный», «Ханну», которая полтора месяца (магические, эзотерические 40 дней – от Древнего Египта до наших дней – всё та же эзотерика) во время потопа и после него была почти «Ханной», в одном месте, где уже невозможно было обойтись, казалось бы, без поименования, Фолкнер так и написал: «…которая полтора месяца была с ним…». Всё. Безымянные политики (или безликие?), безымянные каторжане, Господи, да все «они» - безымянны. Такая история.

«Старика» по замыслу, идейному содержанию, яростной мужественности главного героя и такой же яростной в своей беспощадности силе, могуществу стихии, форме повествования можно сравнить, наверное, только с Библией. Если в «Форесте Гампе» метафора человека и его жизни – легкое перышко на ветру, то в «Старике» - лодочник. Харон? И он тоже, и он – в том числе. С кем ещё его можно сравнить? На ум приходят два героя, очень разных, но так и не сломленных. Первый – «Мотылек», герой Стива МакКуина в одноименном фильме. Он тоже, кстати, каторжник. Второй –Ники Дзюмпэй из «Женщины в песках».

Ники Дзюмпэй – восточный человек, который подобен борцу в айкидо: если он не может прямо противостоять удару, он уклоняется и действует сообразно враждебной силе. Чаще – гибко уклоняясь и приспосабливаясь, не «прогибаясь» под изменчивый мир. «Мотылек» и «Старик» - люди западные, которые противостояние року и предопределенности понимают буквально как бунт. Кстати, «Бунтующий человек» и не мог появиться нигде. Кроме западной цивилизации. «Старик» бунтует, будучи дважды закованным роком: буквально – цепью, которой скованы все каторжане до последнего момента и роком Судьбы, принявшей обличие могучей реки, сама мысль противостояния которой кажется совершенным безумием. Есть ещё рок обстоятельств. Это – безликие политиканы (Фолкнер блестяще показал этих парней, тем самым разбив в пух и прах якобы исключительно российскую принадлежность подобных персонажей. И вообще: столько реализма в этой его хронике 1927 года – почти готовый учебник истории страны и нравов), ничем не брезгующие, ни во что не верующие, кроме, разве что, убеждения: все средства хороши.

Для меня кульминацией является это сафари на чудовище, которому 100 миллионов лет. Сцены охоты на крокодилов с одним ножом и нечеловеческой храбростью – просто неимоверны, сравнимы по мощи разве что с самим потоком Миссисипи, которая - первозданная, библейская хлябь. Человек бьется с нечеловеческой силой и побеждает её. Кажется – триумф, полный триумф… Кажущийся. Есть силы, страшнее в своем бесчеловечном равнодушии. Человеческие особи. Занимающиеся политикой. Хотя, возможно, для Фолкнера политики – квинтэссенция человеческого общества, которое в повести представлено …полным отсутствием «положительных» героев. Даже герой главный по своему статусу – каторжанин. А женщина, обязанная и своей жизнью и жизнью рожденного во время этого Потопа «Старику» - её хватило на одно посещение его на каторге и открытку с сообщением о своем медовом месяце, - она положительная героиня? Безмолвие и здесь, кстати сказать: компаньон по бизнесу с крокодиловыми кожами – из местных, франко, нет, не говорящих, а франкомолчащих (как блестяще Фолкнер обыгрывает здесь все эти «говорящие» полным молчанием), потому как он – нем! И может как-то предупредить о готовящихся специальных прорывах дамбы с помощью динамика лишь смешной пантомимой. «Старик» - книга мощнейшая. К обязательному прочтению, к обязательному! Из подборки «100 книг, которые необходимо прочесть прежде, чем…»

Самым большим очарованием этой книги для меня стал ее язык. Не знаю так же удачно ли это у Фолкнера в оригинале, но в любом случае огромная благодарность переводчику!

Язык тем более важен, так как сюжетно книга очень проста. В разгар наводнения стихия уносит лодку с каторжником, отправленным начальством тюрьмы на спасение людей из затопленных мест. Его невольной спутницей оказывается беременная женщина. Разлившаяся река несет их все дальше и дальше. Язык же ритмически напоминает шелест волн, едва слышный гул поднимающейся воды. Образ огромного водного пространства, разбухающего от избытка собственной силы все время стоял у меня перед глазами.

На этом фоне фигуры людей мелки и незаметны. Персонажи почти все время молчат, события их жизни (даже рождение женщиной ребенка) ничтожны на фоне общего бедствия. А развязка - с возвращением каторжника в тюрьму, где о нем уже забыли и списали с баланса - приведшая к получению им дополнительного срока, кажется наполненной одновременно и абсурдностью, и правильностью.

И возражение советчику, который в своей рецензии написал

А женщина, обязанная и своей жизнью и жизнью рожденного во время этого Потопа «Старику» - её хватило на одно посещение его на каторге и открытку с сообщением о своем медовом месяце, - она положительная героиня?

Это две разные женщины. Я дважды перечитала конец, чтобы быть уверенной в этом.

Нет разумных слов. Есть только ощущение величия. Которое было только что было и оставило в тебе след. Вроде бы, не такое уже и небывалое дело - наводнение. Но что тут? Какие образы! Какие типы, какое поведение! Я не умею сравнивать образно, как fullback34 ниже, но не могу не сказать: каждый увидит свое. А я увидела стойкость, четкость, приличие и долг. И выбор.

– Ясно, – сказал заключенный. – Вон там ваша лодка, а это – та самая женщина. Но того психа на сарае я так и не нашел.

Река и Человек. Величие и Буйство. Но даже буйство величавое. Без паники, криков, беготни. Четко, слаженно, спокойно. Даже ритм слов, как будто строевой шаг. Читать? Читать... Читать!