9
Проектор лил свет фильма. По узорам обоев кружились в вальсе мужской и женский силуэты, которые слились в поцелуе, исчезая за надписью «конец». Маша растроганно плакала, Петя грустил, Лемминг молча выключил проектор. Уходил он так же молча, выслушивая благодарности новых друзей. Молча шёл по тротуару, держа руки в карманах и глядя себе под ноги. И даже придя домой, поздоровался с сестрой молча. Та, ничуть не удивившись, сделала ему чай и спросила о делах, но получив в ответ плечепожимание, равнодушно села в кресло в гостиной и взялась за спицы.
Лемминг лежал на заправленной кровати и рисовал в блокноте. Закончив, он спрятал его под подушку и отправился в другую комнату.
Из-под одеяла виднелась лысая голова отца. Выглядел отец гораздо старше своих лет, потому что тяжело болел. Услышав, как скрипнула дверь, пуская в комнату коридорный свет, он, кряхтя, приподнялся, и с его худой груди сползло одеяло.
– Давно ты не заходил ко мне, – попытался отец сказать строго, но вышло у него это тяжело и жалобно.
– Извини, занят был, – оправдался Лемминг, присаживаясь на стул перед кроватью и бросая взгляд на тумбу, на которой стояла чашка остывшего чая, надкусанная ореховая конфета на блюдечке и три ампулы. – Ещё не принимал лекарство, да?
– Вечером… – вздохнул отец. – Твоя сестра вечером вколет.
– Понятно…
Часы тикали. Отец к ним привык и не слышал, а Лемминг всё время про себя считал тики. Интервал между каждым четвёртым тиком и каждым пятым чуть больше, чем между остальными – это раздражало.
После шести долгих тиков отец задал очень неприятный для сына вопрос:
– Ты случайно не связался с плохими людьми?
– С плохими людьми? – переспросил Лемминг. – Вроде нет…
Элитный жилой комплекс. Чёрная бронированная машина проехала по узкой улице между высокими толстенными заборами, остановилась у ворот и отрывисто посигналила. Тут же раздался злобный собачий лай, замигал огонёк, сигнализирующий, что ворота открываются. Машина заехала в огромнейший двор и проехала по брусчатой дорожке ко входу в особняк. Пожилой усатый дворецкий во фраке, в котором ему было явно холодно, подошёл к пассажирской двери, учтиво открыл её и тут же поморщился от сигарного дыма, вырвавшегося наружу. Из салона вальяжно вылез Барон, закутываясь в шубу из ценного меха. Дворецкий проводил гостя в просторную прихожую, снял с него верхнюю одежду, принял кожаный пояс с кобурой и жестом показал в сторону гостиной. А в гостиной во всю шло застолье: омары, икра, мясо исчезающих видов животных, самые разнообразные напитки: дорогие вина, патс, коньяки и эли. Во главе стола на троне сидел упитанный господин Манткаригсов с заправленной за воротник шёлковой салфеткой, на которой уже высыхали капельки жира. Прочие гости расположились на более скромных, но всё равно роскошных стульях. И среди этих гостей были мэр, чиновники и известный журналист. Прожевав рябчика, не вставая с трона, хозяин особняка горячо поприветствовал Барона и предложил ему сесть рядом с собой. Барон раскланялся, уселся, добродушным кивком поприветствовал генерала полиции, и тут же его окружила прислуга, бережно ставящая перед ним серебренные блюда душистых гастрономических изысков и хрустальные фужеры с патсом и винами.
– Для всех вновь прибывших, – торжественно объявил громким голосом, вытерев губы платком, Манткаригсов, – напоминаю причину застолья! Завтра состоится собрание в мэрии, поэтому, чтобы не заниматься бюрократической ерундой, обсудим всё здесь, так сказать, в приятной обстановке, а завтра наш любезный журналист, – Манткаригсов показал на другой конец стола на мужчину с жабьими чертами лица, – выпустит статью, в которой расскажет нашим дорогим гражданам, что заседание прошло успешно. Мы же в свою очередь устроим себе выходной… – хозяин оглядел присутствующих и, отметив, что всех такой расклад по-прежнему устраивает, передал слово мэру.
– Спасибо, господин Манткаригсов, – начал говорить господин в нелепом изумрудном пиджаке и жёлтом галстуке в горошек. – Я хочу поднять тему… Вернее не тему, а скорее случай, произошедший со мной на этой неделе… Сижу я, значит, в своём кабинете… Дело, кстати было, э-э-э… Секундочку… – мэр полез во внутренний карман пиджака, чтобы достать карточки и очки. – Э-э-э, вот! Дело было в среду вечером. Я сижу в своём кабинете и работаю. Однако ко мне заходит какой-то парнишка, видимо, совсем юный, и приносит большущую стопку бумаг. Я его спрашиваю: «Что это?» Он мне: «Обращения граждан». Мол, секретарь ушёл, поэтому он решил прямо мне занести. Я рассердился и давай поучать его: «У тебя что, инструкций нет?! Ты какого чёрта принёс мне эти бумажки?!» Он испугался моей строгости и поспешил найти оправдание, мол, никто ему ничего не объяснял. Я позвонил секретарше. Говорю: «Что за произвол? Почему домой уходите, когда у вас на работе бардак?» Но и мне эта наглая барышня заявляет следующее: «Этим должен отдел обращений заниматься». Я в ступоре. Вот ещё, мне разбираться, кто там чем должен заниматься… Выписал ей штраф, парнишке тоже штраф. Бумаги эти всучил ему обратно, но всё-таки объяснил ему, что все бумаги, оставив две-три, нужно сжигать… Неужели трудно догадаться? Молодёжь ни на что негодная растёт…
Мэр убрал карточки. Лоб вспотел. Лицо довольное, и стало ещё более довольным, когда за столом все начали соглашаться с его последней фразой. Руководитель отдела городского просвещения даже покраснел и злобно, стукнув кулаком по столу, прошипел:
– Нужно штрафовать всех, кто когда-то учил такого вот… кадра! Всех! Учителей! Родителей! Преподавателей в высших заведениях!
– Поддерживаю, – сказал один из чиновников. – Молодёжь своей безграмотностью разрушит всё, что мы строим.
За столом все закивали и загудели.
– М-м-м, а что там с тем рыжим парнем? – уплетая салатик, спросил Манткаригсов у генерала полиции.
Генерал тут же бросил вилку, выпрямил спину, расправил плечи и громко отчеканил, глядя перед собой, задрав подбородок:
– Мои подчинённые побывали дома у этого господина, но никаких нарушений не заметили!
Манткаригсов, обдумывая несколько секунд его слова, недоумённо спросил:
– То есть как это, нет нарушений?
Генерал, сконфузившись, ответил чуть тише, чем в прошлый раз:
– Ну, сотрудники полиции навели справки о нём и его семье: всё в порядке, никаких нарушений.
Манткаригсов, уже покраснев от негодования, раздражённо, повысив голос, спросил ещё раз:
– То есть как это, никаких нарушений?!
Все за столом заёрзали. Генерал, совсем сконфузившись, сгорбившись, пытался как-то оправдаться. Но вмешался Барон, слушавший диалог с интересом:
– Прошу прощения, господа, но о ком вы говорите?
– Есть парень такой, рыжий, и вечно морда кирпичом, – презрительно ответил Манткаригсов. – Леммингом звать. То ли имя такое дурацкое, то ли погоняло. Но он вдруг ни с того ни с сего год назад взял и выиграл несколько школьных олимпиад, хотя я своей дочке первое место обещал, а сыну господина нашего мэра – второе.
– О, так я его знаю! – сказал Барон, макая кусочек стейка в соус. – На меня работает.
– Правда? – спросил Манткаригсов, и лицо, и голос его сразу повеселели. – Так это же здорово! Мотив искать не надо: работает на наркокартель! Хоть сегодня его за решётку до конца дней…
– Извините, господин Манткаригсов, он ценный кадр. Но обещаю, что лично с ним разберусь, если станет бесполезным.
– Ну, хорошо, – понимающе кивнул Манткаригсов, после чего щелчком подозвал прислугу и что-то шепнул на ухо. Прислуживающий удалился, а руководитель отдела городского просвещения вдруг сказал:
– Всё-таки он парень умный, если его правильно пристроить, то может оказать нам большую услугу.
Манткаригсов, будучи до реплики чиновника очень довольным, что вскоре принесут десерт, покраснел, глаза его наполнились гневом, он ударил двумя кулаками по столу, в результате чего вся посуда звякнула, и начал кричать, срывая голос:
– Вы хотите сказать, что моя дочь глупее его?!
Чиновник побледнел от страха и замах руками.
– Нет-нет-нет! Ни в коем случае! Он вообще не должен был выигрывать ни одной олимпиады…
– Тогда почему он выиграл! – ещё громче заорал Манткаригсов.
– Комиссия… Проверяющие… Сказали, что всё идеально сделано… Придраться не к чему.
– То есть, хотите сказать, что у моей дочки неидеально?
– Ни в коем случае… Господин Манткаригсов. Все три раза, что он выиграл… Все три раза учителя, комиссия, директор школы, в частности, были оштрафованы.
– Нельзя, чтобы он снова был заявлен на будущие олимпиады… Господин генерал, проследите… Придите, там, в школу его… Директору скажите, что этому… ученику… не следует ездить на олимпиады… Короче, пусть сделают всё, чтобы сидел за партой и не рыпался. Понятно?
Манткаригсов смочил горло вином и вновь обратился к руководителю отдела городского просвещения.
– Что до ваших слов, господин, что, мол, якобы от него толк может быть, то вы заблуждаетесь. От подобных людей один вред…
Тем временем прислуга выкатила тележку с десертом: кексы, шикарные кремовые пирожные, печенье и огромный роскошный торт. Увидев этот торт, Манткаригсов ахнул, глаза его заблестели слезами радости, и он уже забыл, о чём говорил. Зазвенели чашки, запахло чаем, и все оживились. Руководитель отдела здравоохранения, тёмненький, с желтоватой кожей и бегающими глазами, чувствовал, что настало хорошее время похвастаться своими достижениями:
– Господин Манткаригсов, господин мэр, я спешу сообщить, что центральная больница и поликлиника пользуется огромным спросом у горожан. Людей много, очереди к врачам на месяцы вперёд и палаты полные.
Мэр, снимая вишенку с кусочка пирожного, уточнил:
– А разве это хорошо, когда… больница, так сказать, переполнена?
– Конечно, господин мэр! – уверенно ответил он. – Это значит, что здравоохранение на высоте, что жители предпочитают обратиться к врачу, чем заниматься самолечением. Я считаю, по количеству обращений к врачам мы бьём все рекорды, что не может не радовать.
Мэр напрягся, пытаясь что-то вспомнить:
– Я когда-то, сидел в своём кабинете… На обеденном перерыве… И ненароком, совершенно случайно, пролил суп на какую-то бумажку… Смотрю, а это одна из тех жалоб, что не сожгли… Ну, я и прочитал ради интереса, чего там народу не хватает. И там какая-то гражданка пишет, что вызвала скорую помощь… вроде как своей матери. Она, то есть скорая помощь, приехала через три дня, забрала в больницу, и там она, то есть гражданка, то есть мать гражданки… ну, вы поняли, да? Умерла в приёмном покое то ли через восемь часов, то ли через восемнадцать… И в конце этого письма оскорбления… Ну я, естественно, высушил эту бумажку… Понёс секретарю и потребовал, чтобы гражданочку привлекли к ответственности за такую непристойность…
– То есть, – подытожил слова мэра чиновник, – вы хотите сказать, что переполненные больницы – это плохо?
– Нет, – покачал головой мэр, – я хочу сказать, что народ совсем уже разбаловался, раз вот так вот смеет оскорблять… знаете ли… меня – человека, которого, между прочим, сами выбирали на голосовании… Хотя, господин, может быть и ваш… так сказать… вывод имеет место, значит, быть.
– Да, – закивал Манткаригсов, налегая на четвёртое пирожное, – народ недоволен. Зима нынче тяжёлая, грипп ходит, простуда там, все дела. Новая больница необходима я считаю, а то, представьте ситуацию, если все будут помирать в приёмных покоях, то что с городом-то станет? Без людей? – хозяин застолья сделал паузу, чтобы хлебнуть чаю, после чего продолжил. – Поднимите руки, кто согласен, что больница нужна?
Все за столом подняли руки. Манткаригсов строго посмотрел на прислугу, убирающую грязную посуду. Те, поймав укоризненный взгляд, тоже подняли руки.
– Единогласно! Это хорошо, что мы так быстро принимаем решения. Так глядишь, и заседание пораньше закончим, чтобы доесть десерт и начать ужин в спокойной обстановке.
– Для больницы нужно место подходящее, – заметил один из чиновников.
– Я помню, есть пустырь один на северо-западной окраине, напротив кладбища, – заметил другой.
– Исключено! – сказал мэр. – Там уже… насколько мне известно… три года идут строительные работы.
– И что же там строят? – поинтересовался Манткаригсов.
– Да больницу, по-моему, и строят, – пожал плечами мэр. – Фундамент почти заложили.
– Так это же хорошо! – хлопнул в ладоши Манткаригсов. – Достроим эту больницу и всё!
– Ну, как бы так сказать… – озадаченно произнёс мэр. – Выделенных денег даже… на фундамент не хватило.
– Как же так? А где деньги? – спросил Манткаригсов, облизывая золотую ложку. – Впрочем, не важно. Есть идеи, где деньги взять?
– Можно… наверное… налоги поднять, – предложил мэр.
– Вот! – воскликнул Манткаригсов. – Сразу видно – опытный политик! Кто за то, чтобы поднять налоги?
Все, включая обслугу и зашедшего за чем-то дворецкого, подняли руки.
– Единогласно! – торжественно объявил Манткаригсов. – Заседание можно считать закрытым! Господин мэр, позвоните сейчас в мэрию, скажите, чтобы все необходимые документы-бумажки подготовили. А я пока принимаю у вас, господа, заказы на ужин…
Комнату родителей раньше украшало много растений. Сквозь занавески лился дневной свет. Между креслами стоял столик. В одном кресле дремал отец. Во втором сидела и читала газету жена. Её сердили играющие в мяч дети. Она ущипнула мужа за руку и сказала холодно и презрительно:
– Скажи им, чтобы перестали!
Лемминг и его сестра прекратили играть и с недоумением посмотрели на мать.
– Пусть играют, они же тихо… – добродушно ответил отец, потирая руку. – Играйте!
Мать разорвала газету, вскочила, широкими шагами подошла к детям, выхватила мяч, пнула его и попала в часы. Часы упали и остановились. Лемминг заплакал и убежал, сестра побежала за ним, чтобы успокоить. Хлопнула входная дверь. Перепуганный ребёнок, за секунду преодолев лестничные пролёты, выбежал во двор, на игровую площадку, сел на качели, прижавшись мокрой щекой к раме. Подбежавшая сестра обняла брата, гладила его, успокаивала.
– Я хочу, чтобы она умерла! – крикнул ребёнок.
– Что ты такое говоришь?! – прошептала сестра.
Мальчик всхлипнул, утёр слёзы и сказал:
– Она всё время кричит и обзывается!.. – ребёнок зарыдал пуще прежнего. – Я хочу только с папой жить…
