The Common Reader

О чем бы ни писала Вирджиния Вулф: - о Чосере; о древних греках, выделяя драматургическое дарование Платона; о самоописании Монтеня, первым из европейцев создавшего психологически точную картину собственной души; о графоманке герцогине Ньюкасл, для которой Вулф, однако, нашла доброе слово; о романе Дефо "Молль Флендерс", которому Вулф сложила истинный панегирик; о материализме Голсуорси, Беннета и Герберта Уэллса, которым она противопоставила святость и духовность русских писателей; о неукротимости Эмили Бронте; о двойной оптике Джозефа Конрада; о "темных подворотнях" Стерна; о невероятных смыслах де Квинси, вызывающих в воображении невиданные миражи, о его глубине самопроникновения, несмотря на свойственную ему велеречивость; о "восхитительном старом чудаке" мэтре Джордже Мередите, писателе с головой Еврипида, "златоусте и витии с журчащим смехом"; о стеснительной Кристине Россетти, странноватой домоседке; о богатом воображении и сардоническом смехе Томаса Гарди; о писателе исключительной свежести и внутреннего здоровья Сергее Аксакове - человеке редкой силы чувств, в котором так заметна русская стихия самосознания и самоанализа; о мысли Чехова, работающей необычайно тонко и без нажима, о помыслах его героев, устремленных к цели более значительной и отдаленной, чем личный успех или личное счастье; о Валерии Брюсове, который, судя по сборнику его рассказов, не великий писатель, однако имеет на все свою точку зрения; о печальном взгляде Тургенева - бездомного космополита и великого художника, не прорицателя, мечущего громы, но мыслителя, пытающегося понять; и даже о Ватсоне из "Шерлока Холмса", которого Вулф характеризует как чучело, набитое соломой, манекена, шута горохового...

Итак, о чем бы из этого ни писала Вулф, она остается НЕобыкновенным читателем, талантливым рассказчиком, умеющим из целого вычленить особенные яркие детали, важные для понимания ее критической мысли, ироничной, любящей юмор и способной на самые тонкие шутки, видящей во всем повод для легкого сарказма, автором, безукоризненно владеющим пером, подмечающим мелочи и умеющим облечь в слова смутные чувства.

...я скажу так: окажись я за столом в гостиной Вертью Тебз, я бы не упустила момент - едва со стула поднялась немолодая женщина в черном, вышла на середину зала и сказала: "Я - Кристина Россетти!", я бы не постеснялась - грохнула бы об пол чашку в знак восхищения или, на худой конец, сломала бы перочинный ножик.

Стиль Вулф необычайно доходчив, нас зря пугали ярлыком "модернистки", накрепко приклеившимся к ней, и не зря, если говорить о ее собственном творчестве... Но как критик, Вулф предельно уважительна именно к "простому", нетитулованному читателю, которому стремится разъяснить смысл того или иного произведения, что называется, "на пальцах". Причем речь идет не только о художественной литературе - Вулф охотно и много читает жизнеописания никому не известных обывателей елизаветинской эпохи и находит в них скрытое от всех очарование. Вулф безупречно разбирается в литературном процессе, имеет свои ориентиры в викторианской и более ранних эпохах. Во многом равняется на русскую литературу, являющуюся для нее чутким камертоном, на который она настраивается при оценке британских писателей. Сравнение, увы, оказывается не в пользу последних.

Не берусь сказать, что русские грустят больше других, но они определенно не пытаются скрыть свою печаль.

Вулф любит и ценит психологическую прозу, где главным является раскрытие души, сокровенной сущности человека. Что, впрочем, не означает, что реалистическую или натуралистическую прозу она совсем не жалует. Отдавая должное Джейн Остин и Дефо, Вулф окидывает критическим взглядом современность, чтобы сделать вывод: для нынешнего состояния развития литературы верный путь выбрали такие авторы, как Генри Джеймс и Джеймс Джойс с их интересом к внутреннему миру человека, всему тому неуловимому, что плохо поддается описанию и из чего состоит "мыслящий ореол" вокруг каждого из нас.

Что интересно, Вулф никогда не выпячивает свое "я", как в художественных произведениях, так и в критике. Она уважительно относится к "обыкновенному" читателю, не навязывая ему своего мнения, а незаметно подводя к напрашивающимся из прочтения выводам. Вот, пожалуй, этим отсутствием высокомерия при полном праве претендовать на литературный авторитет среди современников и отмечен в высшей степени данный сборник эссе и литературных обзоров.

Утеряно ли это мастерство критики в наши дни? Где найти столь же тонкого рецензента, столь же мало мнящего о своей особе? Я не специалист по современной отечественной литературной критике, но сдается мне, здесь все очень плохо.

Впрочем, и нам, рецензентам-любителям с лл, есть чему поучиться у классика.

Случайная цитата: "...не просто самый одухотворенные - самые глубокие книги в современной литературе создали именно русские".

Читать эссе - очень извращенное удовольствие. С одной стороны, можно почерпнуть много всего интересного, так как по страницам разнородных эссе рассыпаны тысячи фактов, много оригинальных и точных наблюдений. С другой - можно уйти почти ни с чем, слегка притушив голод по интересному. Однако "Обыкновенный читатель" Вирджинии Вулф - это только на первый взгляд простой сборник эссе, когда же после первой минуты знакомства, пристально вглядевшись в текст, приходит осознание всей художественной ценности, цельности и масштабности этого сборника. До чтения "Обыкновенного читателя" как-то совсем не доводилось размышлять о эссеистике в целом, о популярности этого жанра в английской литературе и полной непопулярности в русской. То есть русский читатель должен быть совсем неподготовлен и слегка ошарашен, проходя первый этап адаптации к новому и непривычному. Это быстро проходит, когда Вулф методично и с каким-то особым придыханием снова и снова упоминает русскую литературу. У Вулф эссе получаются воздушными, но основательными одновременно.

Для меня Вулф стала отголоском прошлого, когда приходилось изучать английских писателей, их интерес к русской литературе, культуре и людям. По какой-то неведомой причине Вулф прониклась русской литературой и "загадочной русской душой", сведя общение с мигрантами, наводнившими страну после революции. Она не только помогала с переводами, печатала их, писала рецензии и эссе, посвященные русским писателям, но и вводила русских героев в книги, помещала аллюзии на русскую литературу в собственные произведения. Приятно читать эссе, посвященные впечатлениям и разбору произведений Чехова, Толстого, Достоевского, Тургенева и, внезапно, Аксакова и Брюсова. Тонкие наблюдения Вулф помогают как бы со стороны взглянуть и заново переосмыслить масштабность и влияние этих писателей. Удивительно для меня то, что Чехов смог снискать такую популярность вне пределов русскоговорящего пространства. Его рассказы потрясающи, но как их понимают и интерпретируют иностранцы? Вулф как раз это показала.

Большое достоинство эссе - ирония автора, направленная в адрес завзятых критиков и людей, пытающихся рассказать другим о том, что читать и как читать. В этом плане Вулф не давит на читателя, она размышляет и делится своими наблюдениями, не пытаясь навязать собственную точку зрения. Она выступает в этих эссе обыкновенным читателем с необыкновенным даром выражения своих мыслей. Ее эссе очень легки, даже воздушны и красивы. Каждое отточено по форме, а вместе создает цельную картину, встраиваясь в общую концепцию, основанную на нескольких базовых идеях. Например, на проблемах критики переводных текстов или полноты описания исторической действительности, возможности точной и полной реконструкции прошлого мира по произведениям. При этом, мне кажется, Вулф смогла отлично показать видение мира почти каждого автора, ставшего предметом ее интереса.

В процессе чтения пришлось поделить всех авторов, упоминавшихся Вулф, на три группы. В первую (и очень многочисленную, надо признать) входят те, о ком я даже не слышала. Это мастодонты классической английской литературы вроде позабытых елизаветинцев. Они ушли в прошлое. Может, там им и место. Читать о них интересно, но не слишком. Вторая группа - это те, знакомство с которыми намечено на ближайшее время. Эссе о Стерне, Чосере, Конраде и других осветили важные моменты, которые пригодятся при знакомстве с ними тет-а-тет, но не навязали какой-то определенной точки зрения. Третья группа - уже прочитанные авторы, самые интересные. Сравнивать свои впечатления с разборами Вулф оказалось очень полезно.

Эссе занимают большой объем, но читаются легко и быстро. Жаль, что Вулф остановилась только на разборе английской и русской литературы. Было бы интересно почитать ее впечатления от других авторов. Наверное, искать это нужно уже в дневнике писательницы.

В отличии от критика и ученого, читатель вечно стремится по наитию, неведомо из какого сора, сам для себя создать целую теорию писательского ремесла. Поглощенный чтением, он день за днем словно ткет полотно – пусть оно не очень ладно скроено, зато занятие это каждый раз доставляет ему минутную радость.

Я боялась Вирджинии Вулф. Смутно ощущала в ней фигуру немыслимого масштаба, одним своим существованием способную обнулить всякого, дерзнувшего выносить суждение о предмете ее интереса, не будучи ею. Занятно, что критические и литературоведческие работы, и философские труды, и разного рода ученые трактаты читаю без смущения. Чего-то не понимаю и признаю это; что-то другое понимаю частично и была бы не против, чтобы кто умный растолковал; с какими-то признанно авторитетными мнениями рискую не соглашаться. В ней интуитивно чувствовала колоссальную мощь, после столкновения с которой, картина мира уже не будет прежней. Такого рода потрясения всегда связаны с необходимостью выхода из зоны комфорта, существенной корректировки системы понятий и ценностей, чего обывателю никогда не хочется делать.

Предчувствия ее не обманули. Эссе Вулф на порядок превосходят не только мои попытки говорить о книгах, но экзерсисы всех известных мне людей, подвизавшихся на этом поприще. Никогда раньше я не ощущала такой бездонной пропасти между уровнем собственного умения выносить точное непредвзятое, опирающееся на многие параметры оценок суждение, и способностью к тому же у другого – даже у медийных фигур, даже у признанно великих. Нескромно, да ведь я и не скромна. Не в этом случае. То есть, практически во всех оценках с госпожой Вулф совпадала (там, где имею понятие о предметах ее суждения). Но она, говорящая о книгах, так немыслимо хороша как вольная птица в небесах, где прочие – летательные аппараты той или иной степени технической сложности, искусности исполнения, богатства материала. Признаюсь, не раз думала, читая: Куда уж после нее?

Однако небо большое и моему воздушному змею хватит места покувыркаться в потоках восходящего воздуха. Тем более, что сборник, посредством которого познакомилась с эссеистикой Вулф, называется «Обыкновенный читатель». Открывающий его текст «Пэстоны и Чосер», сразу задает планку читательских ожиданий этому немалого объема (под восемьсот страниц в пересчете на офсет) фолианту. Умный, интеллектуальный без снобизма, доброжелательный, исполненный нежности к героям и читателю тон. Рассказ о семействе Пэстонов, чей предок привез в родной Норфолк кусочек животворящего Креста Господня, да так и не удостоился, к негодованию окрестных кумушек, приличного надгробного камня от потомков. То, как менялось отношение к грамоте в этой семье на протяжении поколений. Что для славной матроны было способом рационального хозяйствования, письменных отчетов супругу и повелителю о проделанной работе, да инструментом ведения реестра движимого имущества, то подарит ее сыну радость встречи с «Кентерберийскими рассказами» Чосера. В них благородный сквайр станет сбегать от обыденности во всякую удобную (и особенно неудобную) минуту. А вот поди ж ты, вспоминаем мы сейчас этого мелкого помещика из середины XV века благодаря его страсти к Чосеру.

«О глухоте к греческому слову» - неожиданно актуальный для сегодняшней действительности русскоязычного читателя разговор о переводной литературе вообще и трудностях перевода. Вдумчивый, серьезный, обращающий внимание на подводные камни, на особенности переноса понятийных пластов, которые непременно нужно учитывать, если хочешь по-настоящему понимать; и ожидания, коим так и суждено остаться неисполненными в силу изначальной невозможности перенести что-либо без искажений. Но и об удивительной современности, несмотря ни на что, греческой трагедии.

«Елизаветинский сундук» о том, каким напротив, выспренным, высокопарным, далеким от жизни кажется драма елизаветинской эпохи, насколько смешна и неуклюжа сегодня тогдашняя неумеренная тяга к украшательству. «Елизаветинские пьесы», за Исключением Шекспира и, может быть, Бена Джонсона - как далек от возможности вызвать сопереживание весь массив елизаветинской драматургии с его бурями в стакане воды и реками крови. Автор постоянно сопоставляет несчастных елизаветинцев с Монтенем, творившим в ту пору во Франции и сравнение это сильно не к чести соотечественников. Что ж, всякая литература в период становления проходит пору неуклюжего ученичества.

Было бы неверно уделять краткому обзору каждой из статей хотя бы абзац, это заставило бы мой отзыв разрастись до непомерных пределов, не передав и сотой доли смысла, блеска, очарования оригинала. а в академической среде наверняка есть исследователи посвятившие работе над этим недели неустанных трудов. Потому дальше постараюсь суммировать основные самые яркие впечатления. Есть группа статей о фигурах, отчасти эксцентричных, способствовавших распространению просвещения, не будучи учеными, на унитарном уровне под общим заглавием "Силуэты" "Мисс Митфорд", "Доктор Бентли", "Леди Дороти Нэвил", "Архиепископ Томпсон". Обо всех этих персонажах Вулф говорит с глубокой нежностью, даже иронизируя, даже позволяя себе некоторый сарказм (д-р Бентли), все эти люди страшно далеки от русскоязычного читателя, что не делает их фигуры менее интересными.

С огромной любовью и уважением пишет Вирджиния Вулф о Джейн Остин, сестрах Бронте, Джордж Эллиот, а поскольку только книг последней я не знаю, что до остальных - они и моя большая любовь, то читать эссе, посвященные им, было подлинным наслаждением. Может быть поэтому они показались такими короткими. Занятной оказалась статья о Даниэле Дефо и его романе "Моль Фландерс", сочетание этих имени и фамилии когда-то краем уха даже слышала, но и предположить не могла, что это едва ли не первый английский феминистский роман, написанный автором "Робинзона".

Дивные размышления о поэтах стали бальзамом на мое сердце повернутого на английской поэзии синего чулка. Всякий, кому доводилось числить среди своих увлечений нечто, далеко выходящее за рамки стандартных интересов круга своего общения, знает сорт ментального голода, утоляемого лишь беседой на заданную тему с умным эрудированным собеседником. Она утолила мой голод: Джон Донн, Роберт Браунинг, Китс, Шелли, Йейтс - обо всех понемногу, но мне теперь надолго хватит. И совершенно чудесным подарком для меня, тем более прекрасным, что неожиданным, стали несколько статей о русской литературе. Такого уровня погружения, такого знания предмета, такого упоительного соединения трезвой оценки критика и литературоведа с восторгом читателя и пытливым взглядом писателя, вглядывающегося в творческую мастерскую коллег, мне не приходилось встречать ни у Быкова, ни у (выговорю кощунственное) Набокова.

Толстой, Достоевский, Чехов, Тургенев, Брюсов, Аксаков, Горький. Она даже записки дочери Достоевского об отце прочла и отрецензировала. Я не для красного словца сказала об особой глубине, размышления Вулф о чеховской драматургии и о его крупной прозе (ни того, ни другого прежде не любила и не понимала, подарили мне новый взгляд на Антона Палыча, земной ей поклон за это. Завершает сборник горько-ироничная статья "Своя комната", которой мисс Вулф последовательно проводит политику наиболее близкого моему сердцу разумного рационального феминизма. В двух словах, неминуемо упрощая, ее содержание можно пересказать, как: всякой женщине, которая вздумала бы заниматься самостоятельным творчеством, нужно иметь собственную комнату и. пусть скромный, но независимый источник дохода. Без этого жестокий мужской мир сомнет ее и растопчет. Даже и сейчас, в наше просвещенное время. Что ж, рада констатировать, что времена изменились к лучшему. Значит то, что делала она, было не напрасно.