Лето

"Вчерашние жертвы превращаются в сегодняшних чудовищ..." цитата из романа«Лето» Рене Френи — небольшое по объему, но при этом очень емкое произведение, которое у меня язык не повернется назвать романом (если, конечно, не брать первоначальное значение термина, т.е. «написанный на романском (в нашем случае - на французском) языке»). Должна оговориться, что к французской прозе я имею некое необъяснимое предубеждение, а потому не читаю и плохо знаю, особенно современную. Искать причин не собираюсь, — оттого и говорю о предубеждении, ибо, как это прекрасно сказано в переводе Б. Пастернака из Верлена, «хандра ниоткуда. / но та и хандра, / когда не от худа /и не от добра». Но «Лето» мне неожиданно понравилось, поскольку это довольно своеобразная проза. Она вызывает в памяти «Песнь о любви и смерти корнета Кристофа Рильке» — не ритмом и интонационным рисунком предложений, не внутренней рифмой, но кажется, что здесь под прозу замаскирован именно стих: во-первых, это монолог главного героя, Поля, встретившему у моря молодую женщину, Сильвию, «одержимую желанием найти любовь, которой у нее не было» и «готовую на все, лишь бы чувствовать себя любимой»; к стиху, к напряженности стиховой речи отсылает эмоциональная напряженность и плотность действия, и попытки совместить под одной обложкой два разных искусства, роман и живопись; к стиху же отсылает непредсказуемость героев — как и говорит аннотация, произведение отнюдь не банально. Имя Рильке пришло по ассоциации: с юности для меня «Песнь о любви и смерти» стала образцом прозы, поющей стихами. Для произведения Рене Френи значимы и значительны иные имена, например, Джойс. Но гораздо важнее Франсиско Гойя. Гойя важен и из-за линии художника Альтона и Сильвии Белуччи, и, главное, темой и названием знаменитого 43го офорта из «Капричос»: «El sueño de la razón produce monstruos», — «Сон разума рождает чудовищ». Потому что любовь, «похожая на сон», прекрасный дар приморского лета, обернулась кошмаром для всех троих участников любовного треугольника: Сильвия оказалась в психиатрической клинике, труп Альтона в колодце, а Поль, натура более устойчивая, сумел пережить развязку и… А вот тут сюрприз: Поль не вернулся, по крайней мере, на страницах произведения к своей обычной жизни и работе официантом в ресторанчике, совладельцем которого является. Он, видимо, не зная знаменитой строки Горация «caelum, non animum mutant, qui trans mare currunt» («небо, не душу меняют те, кто бегут за море»), отправился за море, «решив, что морские волны помогут … вернуться к нормальной жизни»:

Было … время прятаться. Время рождаться или начинать все сначала … Время понять и забыть. Понять, что я сделал. Я только что уничтожил часть своей жизни. Я поставил у окна маленький деревянный столик, вынул из сумки школьную тетрадь и фотографию Сильвии. Я сел лицом к морю и начал писать, все время поглядывая, как она спит, совсем обнаженная. Понять через ее сон, кем на самом деле была эта женщина. И прикоснуться через ее закрытые веки к такому свету и такой жестокости.

И еще один сюрприз: «Лето» имеет кольцевую композицию, которая образуется финалом. Герой, сбежав от прошлого и от себя, вспоминает об ушедшем лете, о части своей жизни, вновь погружается в нее, записывает и — отбрасывает читателя к самым первым строкам романа:

Самое большое удовольствие для меня — мыть за стойкой стаканы с чашками и смотреть на женщин, проходящих по площади…

Время природы, образуемое сменой времен года циклично и вечно: герой словно тонет в своем прошлом, теряя раз и навсегда возможность бежать из переживания этого вечного отрезка, названного «Летом» (на самом деле, чуть больше — с апреля по зиму). Сильвия Белуччи становится вечным «страдающим солнцем» этого вечного «Лета», а Поль, убийца Альтона, художника, безумно, как и он сам, любившего Сильвию, и тоже, очевидно, пытавшегося понять ее в своих картинах:

Повсюду нагромождения человеческих тел, глины и серы. Конец света в красных, желто-оранжевых и голубых тонах, производящий невиданное по силе впечатление

... - тоже погружается в безумие искусства.