Аул

Я всё ещё не была в Башкирии и всё ещё читаю аннотации по диагонали, поэтому в первом приближении у меня была книга о мальчике Сашке, потерявшим в дороге к уральским заводам отца, оставшимся полной сиротой и нашедшим приют в башкирском ауле. Совсем непривычная по сравнению с родной Некрасовкой тут жизнь: непривычный быт, непривычный, свистящий степным воздухом язык. Вместе с Сашкой мы учимся и местному языку: лошадь - ат, молоко - сёт; едим незнакомую пищу, сидим на помосте-урындыке, любуемся девушками, точно так же как и везде собирающимися на вечерние посиделки с вкусным угощением, с лучшими нарядами, драгоценными хокалами и сэскапами. Только обернулись весёлые посиделки трагедией, нашли утром мертвей мёртвого. Как не обвинить пришлого мальчика, как не подумать на того, кто по крови и по вере чужой? Думаете превратилась история в детектив с ретро-уклоном да экзотическими пейзажами? Как бы не так! Закрутилось, хлынула на страницу башкирская нечисть, полетели головы, посыпались скелеты из шкафа. Завораживающая получилось сказка, страшная, но, думается стоит потом к ней вернуться и перечитать, не скоро-скоро, путаясь в именах и терминах, а с толком, с расстановкой. Ведь девушки такие разные: мечтающая учится Зайнаб, заменившая братьев смелая Иргиз, красавица Алтынай, хохотунья Камиля, пугливая Хадия...

Отдельно я прониклась заключительными частями: примечаниями, ссылками на те песни и легенды, которые цитировались в тексте, списком источников, которыми в том числе вдохновлялась автор. Какого-то широкого исторического среза в самом тексте не было, вскользь упоминаются бунты, города, конкретная привязка есть, но не слишком значительная, чуть подробнее об истории можно почитать в примечании Тансулпан Буракаевой (я особенно прониклась историей о Рабиги Юмагуловой, первой делегаткой какого-то там съезда, и Хадии Давлетшиной, первой тюркской романисткой в России), а сама автор переводит некоторые встречающиеся в тексте слова - термины родства, части нарядов.

Читать трудно, но при определенной подготовке интересно. Я заранее не без удовольствия пробежалась по «Истории башкирского народа» в той части, где рассказано о быте аулов, об освоении земледелия кочевниками, об отношении к беглым каторжникам. И разные сказки о животных в народном творчестве — там много сюжетных пересечений с русскими и казахскими («Лиса и петух», «Медведь и пчелы»). Безусловно, эти истории могут вдохновить на подростковую повесть. Я очень хотела проникнуть в этот язык и среду. К третьей трети ощущение экзотики ушло. Наверное, это хороший знак.

Мир башкирской деревни XIX века, скорее всего, было бы неправильно оценивать с позиций сегодняшнего дня. Но других мерок у меня нет. Перечислю то, что бросилось в глаза.

Во-первых, очень низкая цена человеческой жизни. Я понимаю, что к смерти они относятся проще. Да, ее сложно избежать, поэтому лучший способ принятия выражается словами «смерть может быть не только врагом, но и другом». Жизнь женщины при этом ценится еще ниже, но, думаю, это примета не народа или религии, а вообще того времени.

Второе – торговля. По тексту можно решить, что все имеет цену и счет. Любые отношения строятся на корысти. А «бесплатные» поступки там вообще бывают? Единственный импульсивный поступок, побег Алтынай с Закиром, и тот оказался обманом с плохим концом. Хаир беднякам подносили ради избавления от проклятий, а раньше беднякам никак не помогали что ли? И дальше: «кровь за кровь», «такой закон жизни» и т.п.

А еще кажется, что самые частые чувства у большинства героев — это зависть и ненависть. Живут изолированно, вот и накопили большие счета друг к другу. Очень боятся чужаков, испытывают мистический ужас перед «другой кровью». У Сашки-чужака на их фоне более зрелый опыт: «Люди страшнее всего. Страшнее пустых дорог, непроходимых лесов, звериного воя», — говорит он. Причем — хочется добавить — «свои» люди страшнее чужих.

Люди страшнее всего. Страшнее пустых дорог, непроходимых лесов, звериного воя

Для меня есть в книге безусловно положительный персонаж — Зайнаб.

Аул сжирал все: ум, мечтательность, легкость. — Зайнаб не хотела быть, как остальные

Ее мысли внушают надежду, потому что ей интересно что-то за пределами аула.

Возможно, именно страхи являются двигателями народных сказок, вот и у кочующей общины своя «спасительная сказка». Они конкурируют за лес с духами природы, потребляют его и понимают это. У них мало доверия к внешнему миру — такое мировоззрение каждый день превращает в мистический триллер.

Не бывает триллеров без юмора, в Ауле мне его не хватило. Тут можно привести в пример Убыр Шамиля Идиатуллина. Зато музыки достаточно. Все незнакомые слова без словарика звучали звонко и ново: наклески, урындык, шаршау, абыстай, елкелек — как тот духовой инструмент, на котором играл Байрас.

В книге есть афоризм «по словам можно прочитать судьбу народа». Я стремилась ее прочитать и нашла для себя подходящие слова-иллюстрации. Разумеется, это не «каждого дома ждала жена или две». А проникнутые поэзией «пчелы и мухи танцевали в воздухе башкирские танцы». Такими я их и запомню.