Цитаты из книги Элджернон, Чарли и я

Я боюсь. Не жизни, не смерти или небытия - я боюсь все растерять, как будто меня и не было.

Конечно, я изменился, я начал узнавать себя. Я не обязан больше выслушивать ерунду, которую вбивали в меня всю жизнь.

Наверное, решение не было идеальным, но оно было моим собственным и при сложившихся обстоятельствах показалось мне наилучшим.

- Я тебе скажу, что мне не нравится в этой образцовой квартирке. Как художнице. Меня достают эти прямые линии - стены, пол, прямые углы... похоже на гроб. Единственный для меня способ отделаться от этих коробок - это принять на грудь. После чего все линии становятся такими волнистыми, извилистыми и мое отношение к миру меняется к лучшему. А от этих прямоугольников меня тошнит. Фу! Если бы я жила здесь, мне пришлось бы круглые сутки находиться под кайфом.

– Никто не в состоянии предложить нечто совершенно новое, миссис Немур. Каждый исследователь начинает свою работу на развалинах идей предшественников. Значение имеет только конечный вклад в сумму знаний.

14 апреля Дочитал РОБИНЗОНА КРУЗО. Хотел узнать что с ним дальше случилось но мисс Кинниан сказала это все. Почему

Ныне, будучи в преклонных годах, над письмами вроде этих трех я четко представляю, почему пишу и буду писать, покуда смогу. Потому что надеюсь: вот я покину этот мир, пройдет много лет – а круги от моих камешков-книг все шире будут расходиться по людским умам. Возможно, даже и по тем умам, что пребывают в разладе с собой.

Нет, я не призываю съемочную группу неукоснительно следовать литературному произведению – однако изменения должны способствовать сохранению цельности произведения, а не модифицировать его ради коммерческого успеха.

Робертсон говорил, что аудитория, по его личному мнению, не вынесет нравственных страданий за деградирующего Чарли. Я же считаю, что именно в них, в этих страданиях, и заключена основная мощь как рассказа, так и романа; недаром же «хребтом» обоих произведений стала эмоциональная «дуга»!

– Видите ли, я всегда считал, что изящную словесность должны преподавать настоящие писатели, а не всякие там эстеты от литературы и прочие критики. Однако, по моим наблюдениям, кафедры английского языка и литературы относятся к писателям примерно так же, как Церковь относится к святым угодникам.

– В смысле?

– Стараются не иметь с ними дела, покуда они живы.

И вообще, не следует писателю пихать в роман все подряд. Нужен строгий отбор ингредиентов; берется только самое необходимое.

Покуда писатель – да и вообще любой творческий человек – художник, актер, музыкант – держит рот на замке, его работу обсуждают, интерпретируют по-всякому, находят в ней новые подтексты. Хоть что-то объяснить или проанализировать для автора значит опошлить собственное произведение.

Позднее, в антологии «Лауреаты премии Хьюго», Азимов писал: «Я все приставал к Музам с вопросом: „Как он это сделал? Ну вот как?“ Ответ я получил от круглолицего, застенчивого Дэниела Киза. Вот его бессмертные слова: „Слушай, если выяснишь, как я это сделал, будь добр, сообщи мне. Я не прочь повторить“».

Однажды Флобера спросили, как в романе «Госпожа Бовари» он сумел придумать и описать целую жизнь глазами женщины. Флобер отвечал: «Госпожа Бовари – это я».

Чарли Гордон – кто бы ты ни был, где бы ни жил, – я слышу твой голос. В нем – настойчивость и боль: «Мистер Киз, я хочу быть умным». ОК, Чарли Гордон; поумнеть хочешь? Сейчас поумнеешь. Пора не пора – иду со двора.

Одни люди хотят писать, другие – быть писателями. К некоторым гениям успех приходит без всяких усилий. А нам, остальным, без любви к процессу письма ну просто никуда