Цитаты из книги Tekst

Много вообще думал о ее чувствах. Привыкаешь о них слишком много думать, когда один у матери растешь.

Сидел на кухне, смотрел телевизор. Телевизор не отказывался с ним разговаривать. Телевизор как сумасшедший сосед: пересекся взглядом – не заткнешь и не сбежишь.

А были у нее другие мужчины? Одно точно: к себе она не приводила никого. Вопросы его отсекала. Намеки высмеивала. Но ведь она живой человек, как же ей без любви? Неужели все ему? В Илью вся материна любовь не влезала, но было не отвертеться. И за эту любовь она с него много спрашивала.

Серая шестнадцатиэтажка с желтыми застекленными лоджиями: так люди балконы называют, когда пытаются себе у жизни еще пару квадратных метров урвать.

Зэки – оппозиция по определению. Поэтому колониям на выборах и голоса не дают.

"... Москва стояла надежно. Она была взаправду и навсегда".

завтракать в семь утра с гулкой и звонкой головой в каком-нибудь «Кофехаузе», и криком шептать друг другу банальные прозрения, пьяные откровения.

Сильно.

Окунаешься с головой в "текст", переживания, внутренний диалог. Особенно зацепили первые главы и последняя (слишком правдиво, эмоционально тяжело).

После прочтения ком в горле.
Осмысление прочитанного.
Осознание случившегося.

Вспомнились слова с выпускного (детский сад):
"Будешь кем, не знаю, но не в этом суть. Одного желаю - человеком будь!"

В электричке все глядели в телефоны. Разучились быть с собой одни, слишком им это пусто.

В двадцать лет настоящее слишком настоящее, чтобы будущее проектировать или прошлое мусолить

А школьная любовь – комнатная, станешь ее пересаживать из горшка во взрослую жизнь – сорняки забьют.

В суде она вся была из стали. Когда приговор бубнили, из стали была. И в начале срока. А потом стала крошиться: перекалили.

Систему не перебороть, а зато можно незаметным сделаться, и она про тебя забудет.

Все магазины продавали разное, но все одинаковое: сюда люди приходили, чтобы себе купить новых себя. Покупали платья, думая, что вместе с ним новое стройное тело получат. Покупали туфли, потому что каждая пара была золушкина. Внутри часов за сто долларов была пружинка, которая самоуважение подзаводила. И все улыбочные магазины продавали счастье.

Ты меня сама учила, помнишь, не врать. Учила не терпеть, когда бьют, а давать сдачи, даже если еще сильней схлопочешь потом. /.../ Ты мне говорила, что от других справедливости не дождешься, надо себе ее требовать. Говорила, что врать унизительно. Сто стучать на других - позор.

"У них гомосеки в правительстве, а у нас пидарасы. Кто лучше?"

Прилизал водой волосы, попытался улыбнуться. Лучше не делать этого.

-- У них гомосеки в правительстве, а у нас пидарасы, -- веско произнес старичок в очочках. -- Кто лучше?

Нет никакого бога. Слово есть, а бога нет.