Обитель печали
Предполагаемое посещение страничных анфилад книжного Дома призрачными шагами моего воображения воплощало увлекательное путешествие по нестройным этажам удивительных строчек человеческих судеб. Ожидалось нежное проникновение в загадочные закрома тайных чуланов людских душ, робкое прикосновение к хрупким створкам их сердечных дверец, ласковое приближение к неповторимому интерьеру личностной индивидуальности... Но, увы, экскурсия оказалась странным шествием по тленной обители, где гид кропотливо исследует пещеры случайных узников печали. Этот дом – обитель печали. Отталкивающий правдоподобной изнанкой безликой обыденности.
Тенью взора следуя за статным силуэтом покорной беглянки Элизабет, несущей невесомое бремя дружеского долга по сквозным этажам унылого «Дома», легко поймать беспомощный взгляд, испуганно брошенный на шелковую гладь зеркального полотна, подёрнутого зыбью отторжения: зачем? И сложно понять, кому принадлежала зеркальная трещинка немоты вопроса: героине или читателю, недоумевающему от уровня бессмыслия сей истории.
«Один ноль» мутными акварелями зарисовывает пресный званый ужин на троих, приправленный зреющей горчинкой конфликта на почве зависти, затаённой молодым избранником Анны, застывшим у ребристого подножия зияющих вершин жизненного Эдема. Патологический неудачник, он составляет выгодную антитезу для состоявшегося Мориса, сияющего с заслуженного пьедестала положения под роскошной сенью преклонных лет… Анна легко взлетит от парапета беспочвенного апломба к изысканной галантности. А читатель невольно откатится памятью к школьному учебнику по этике.
Плавно отпуская по ветру души «Хороший конец», невольно зябнешь под морщинистым ощущением безысходности воздушного змея людской судьбы. Удивительно пристрастие автора к сухой прозе человеческой безнадёжности под глянцевым напылением поэзии человеческого сердца. Как легко ему её стряхнуть!
Но сентиментальную тональность моих впечатлений снова разрывает мерзкая нота раболепного поклонения закатному идолу жизни в «Великолепном старике». И яростно отметая гнусные фетиши сюжета (зачем мне нежная розовинка стариковских сосков!?), задам всего один вопрос воображаемой тени мистера Кинга: откуда столь превратное отношение к мужской молодости?
На исходе желчного монолога неучтивой читательницы, автор безмолвно вытаскивает из рукава мрачный козырь, отмеченный таинственной мастью «Куклы». И по велению волшебного сюжета злобствующая медленно переносится в мрачную атмосферу японского кукольного театра, где под деревянными крышками закулисного царства Бунраку господствуют испепеляющие силы могущественной сути Искусства… Лениво покидая кабаре, утопая в лёгкой дымке мистического флёра, умиротворённая преступлением… удовлетворилась.
…до встречи с «Козой». Не стоит опускать вуаль беспристрастности на пустые глаза искусства бессердечия. Нет оправдания насилию над животными!
Поэтому к приглашению на греческую «Тризну» я отнеслась крайне иронично… По капельке слёз автор выливает печальную историю яркой смуглянки Фроссо, пожилой певицы бузуки, некогда взошедшей из искристых бурунов эгейской пены… Неожиданно пронзительная тризна по истлевшему солнцу лучезарного добротой сердца Личности превратится в подлунный маскарад скорби, где солёная влага бесценных слёз смешается с дешёвой пряностью анисовой водки… А опьяненный читатель испьет горечь поминального подношения до дна.
…оставив несколько капель для «Методом перевода», где героиня дрожащими пальцами вскроет любовный треугольник с просроченным сроком годности. Какой вкус окажется у нашей памяти, покрытой густой плесенью времени? О, Кинг непременно ответит... Изящная история-отражение одиночества обнаженной турмалиновой лилии, обронившей в мутный омут японского озера жизни каменные лепестки, сорванные равнодушной судьбой.
Чего не скажешь о «Слепоте». Оставлю историю без отзыва, поскольку, увы, оказалась слепой к волнистым глубинам психологического дна автора.
Утолённый смертью «Аппетит», дико обжёг алчные рецепторы моего сердца… Ах, Мария, я пресытилась неутолимой голодной болью твоего одиночества на разделочном столе гурманов общества потребления.
А вот «Воскресные газеты» хотелось выбросить из окна бумажным самолётиком с жалким ярлычком «Carpe diem».
Полифонией «Голосов» одиночество разделит оркестр сознания Пэрл на партии… безумия. Дьяволом ли возложено проклятый крест слышать беззвучие? Или благословением Бога – услышать свой голос среди хора безликих? Печальная история с оглушительным финалом...
Лава боли растворяет углы «Дома из стекла», где под прозрачной оболочкой погребён эмбрион чувства, подобный нежному поцелую анемоны, обожжённой тропическим колпаком позабытой теплицы. Пронзительный рассказ.
А эмигрантская тональность, наполняющая атмосферу последней комнаты кинговского Дома, оставила меня совершенно безразличной. Несмотря на резкий аккорд смерти, я незримо прошла сквозь, как и «Старая дама, проходившая мимо».
Что ж, сегодня мы с моей субъективностью пели в унисон, пытаясь перекричать скорбный плач сэра Кинга. Разумеется, я могла бы (и должна была бы?) заставить себя проронить несколько матовых бисеринок почтительного шёпота по адресу заслуженного прозаика… Но не хочу ломать свою душу. Мне здесь не понравилось! Тусклые тучи скупого слога, нависающие с потолка над половицами безликого смысла, наполненные всеми оттенками осадков скорби (утрата, потеря, разлука, старость, смерть, болезнь, мука), пролились на меня с безудержной горечью боли. Я отравилась ею, блуждая по этажам Дома! Не ходите сюда, если Вы и так сейчас страдаете, не то растворитесь в обители печали подобно автору данного отзыва. Но, если войдёте - не задерживайтесь. Спешите жить.
96 понравилось
