Грустно, когда недописываются гениальные романы, как это бывало у Достоевского (Неточка), у Кафки, или у Платонова (Счастливая Москва), и всё же мы могли успеть вдохнуть нечто гениальное в них, как сама жизнь, ибо и жизнь каждого из нас, не будет дописана.
Но ещё более грустно.. и — таинственно, когда гениальный роман обрывается.. на первой главе. Это можно сравнить со смертью долгожданного ребёнка.
У нас, в деревне, был мистический случай: умер ребёнок, и через несколько лет, у женщины, потерявшей ребёнка, родился другой ребёночек. От другого человека. И что странно, у него были такие же глаза, улыбка, мимика, и что ещё более удивительно — те самые родинки характера, сквозь которые как бы просачиваются цветы бессмертия, а мы и не замечаем этого.
Набоков написал этот гениальный рассказ, незадолго перед эмиграцией в Америку: в Европе уже надвигалась коричневая чума и ему нужно было спасать жену-еврейку.
Это был не рассказ, а начало романа. Но Набоков его не закончил.
В письме другу, он признавался в 41 г, что он покинул Европу в разгар большого русского романа.. и он так полон им, что ещё чуть-чуть, и он начнёт просачиваться у него через тело.
Так, гениальный роман превратился в рассказ: первая глава романа..
Но через много лет, свершится таинственная реинкарнация, и Набоков напишет свой удивительный роман: Бледный огонь, в котором воскреснет его недописанный роман, но иначе, чем он задумывал: в этом новом романе — сам роман, состоит из поэмы, на 12 страницах всего. Всё остальное — комментарии к нему, творческие, некоего таинственного поэта, в которых и развивается сюжет.
Что наша жизнь, как не смутные комментарии к раю?
Толстой писал: чтобы мне объяснить смысл Анны Карениной, мне нужно написать ещё два тома.
Быть может тайна рая, бога и любви в том и состоит, что где-то Там, в небесной реальности, эта тайна может уместиться всего двух божественных словах, быть может влюблённые, смутно сохранили память об этом, в вечных словах, которые многие опошлили: я люблю тебя.
Да, в этих словах быть может, вся тайна бога и загробной жизни. А толпа, жадная до чудес и тайн, не может насытиться этими словами и ищет иные.. и потому обречена блуждать и умирать в ядовитых дебрях морали, человеческого, мужского и женского, научного и религиозного.
Быть может тайна нашего прекрасного и глупого мира в том, что всё его нелепое однообразие, до жути тавтологическое, как в пересказе идиота, в высшей реальности может уместиться в двух-трёх словах, а всё иное — лишь комментарии к этим словам: жизнь.
Это один из самых таинственных рассказов 20-го века.
У этого рассказа — мышление ангела. У Набокова, Платонова, Цветаевой — мышление ангела.
Верю, что на горнем уровне, молитвенное чтение этих авторов, может быть приравнено к годам посещения церкви и медитации йогов в пещерах Индии.
Это же чудо, когда в простом обиходе жизни, когда вы пьёте малиновый чай или гуляете вечером с щеночком, или тоскуете по смуглому ангелу, с которым вы расстались, вас может вдруг окликнуть — ангел, голос божий.
Беда в том, что человек может этого не заметить, привыкнув к идиотическому языку человеческого: просто мотылёк может пролететь мимо, или кленовый лист коснуться вашего плеча, с робкой интонацией нежности вашей любимой, после ссоры, или щеночек лизнёт вашу ладошку, или.. или.. самое чудесное: на носике вашего ангела, на фото, которое вы рассматриваете у вечернего окна, нежно проступит отражение крайней звезды в Поясе Ориона или лиловый островок рекламы в доме напротив, начинающейся со слов: Лю…
И не важно, что это вывеска парикмахерской — Люся. Сердце понимает, что носик ангела только что лилово и нежно признался тебе в любви.
О, мой смуглый ангел, ты ведь не ревнуешь, что я целовался с Люсей? Точнее.. с целой парикмахерской, на твоём милом носике?
Знаешь, как недописанный роман Набокова словно бы сочился из его тела, так и наша недописанная любовь.. сочится из моих запястий, когда я пытался покончить с собой, и встретиться с тобой Там, где нет времени и значит мы снова вместе: наша любовь и ты, сочатся из моих снов, стихов, рецензий..
И даже из мимолётной нежности в парке, когда я склонился на днях к каштановому котёнку, у которого были удивительные глаза, чуточку разного цвета, как и у тебя, и.. поцеловал его, с чувством, по-русски.
Странная штука жизнь, да? Если бы я точно так же поцеловал красивую девушку. Ты бы влепила мне пощёчину. А с котёнком целоваться можно. А может он в прошлой жизни был Клеопатрой? Одри Хепбёрн? Беатриче?
Только честно: ты бы дала мне пощёчину… если бы застала меня в парке, целующимся с Одри Хепбёрн?
Только не говори, что я развратник.. пусть и метафизический, и что я по ночам целуюсь в парках с Клеопатрами, Одри Хепбёрн, а может и с женой Толстого, прости господи: если Толстой убежал из Ясной поляны, от жены, почему она не могла убежать из рая, от Такого мужа — и стать котёнком в моём парке? Это так по-женски.. в этом тоже есть мышление ангела.
Ты ведь в снах своих убегаешь ко мне… от любимого своего? Признайся? Иначе почему мне так настойчиво и нежно, почти до слёз, снятся твои белые носочки, твой щеночек и ласточки, цветы твоих милых глаз?
Знаешь, любимая.. это так странно. Я готовлю спагетти — и говорю с ними, словно пишу письмо тебе. Принимаю ванну, и говорю с тобой, глажу розовую пену.. словно это тоже — письмо к тебе.
Перед сном, вместо молитвы, я говорю с тобой, глядя на Пояс Ориона в окне и на Люсю, словно лиловый свет вывески рекламной, не менее таинственен, чем созвездие Ориона.
Сходя с ума по тебе, на днях я написал тебе чудесное письмо. Но необычное. Просто писать тебе, и не отправить письмо, было бы слишком больно. Поэтому я написал письмо — Травке. Тебя ведь так нежно зовут?
Но потом я подумал, что в следующей жизни, ты могла бы быть ласточкой и звездой в Поясе Ориона, и даже клёном за моим окном.
Поэтому я писал письмо всем вам — в вечности: и клёну и Люсе, прости господи, и Поясу Ориона и ласточке… и даже милому щеночку твоему.
А потом отнёс письмо клёну и закопал его под травкой, словно в твоей груди вырыл ямку и поместил туда письмо, словно сердце своё.. словно я сделал пересадку сердца.
А потом сидел у окна, читал рассказ Набокова, пил вино и смотрел, как ласково шелестит клён и нежно улыбается мне шумом листвы, словно бы ему понравилось моё письмо. Чуточку улыбалась даже Люся, грустившая через дорогу, в одиночестве.
Открыть тебе маленькую тайну, о которой смутно догадываются влюблённые с разбитым сердцем, но не решаются домыслить эту страшную мысль до конца?
О, я говорю не про суицид. Не бойся. Я умирал уже, в тоске по тебе, неземной, и потому я знаю, как можно мыслить чуточку дальше смерти, внахлёст смерти.
Сказать ли тебе эту страшную мысль, которую так боятся домыслить влюблённые с разбитым сердцем? Ты выдержишь её?
Вот эта мысль: мне её нашептали ласточки, клён на вечерней заре, травка и звёзды: боль от расставания с любимым человеком бывает так запредельно сильна, особенно если ваши души срифмованы на небесах, что боль превышает границы жизни, и человек начинается ощущать то, что он ощутит в посмертных мытарствах.
Я к тому.. любимая, что боль от того, что мы больше не вместе, так трансцендентно сильна, что… если бы ты умерла, я бы только на капельку, всего на капельку, чувствовал эту боль — больше.
Понимаешь ужас моей жизни, что значит для неё — утрата тебя?
Словно мы умерли оба. Ты умерла.. значит и меня больше нет.
Какая разница для сердца, к чертям разбитого, как та самая ваза, о которой говорил герой рассказа Набокова, который переживал боль от смерти жены на берегу моря?
Он сидел на берегу — днями и ночами, смотря в бессмысленное море, в бессмысленно заходящее и восходящее солнце.
Он думал: вот осколочек древней вазы. Все её осколки можно собрать за триллион лет, они развеяны где-то по миру. Но я бы их с радостью собирал.. если бы это могло воскресить тебя, любовь моя. А если повезёт, как чудо, то осколки можно собрать и за один вечер.
Но так думал герой рассказа. А что делать с моим сердцем, разбитым на миллион осколков? Их не собрать и за миллиард лет, потому что они развеяны по вечности: вот этот осколочек — в Японии. В моём следующем перерождении. Я — сакура, а ты — японочка-поэтесса, нежно ласкающая сакуру.
Вот я хромающий испанский мореход, с татуировкой травки на груди. Я плыву к тебе.. неземной. И что с того, что мы брат и сестра? Мне бы просто коснуться тебя и нежно обнять после долгой разлуки..
А вот я — обычный енот, который сбежал из зоопарка в Японии, и пробираюсь к тебе, в Москву.
Так какая разница для разбитого сердца, умерла ты и на небесах, или на далёкой звезде в Поясе Ориона, или ты жива и в Москве и тебя ласкают ночью, не ангелы и Пушкин, или Бельмондо, а твой любимый человек?
Мне одинаково томительно больно было бы знать, что ты умерла и ночью таинственно даёшь знать, что ты жива, издавая стуки, или роняя томик Идиота с полочки, или если ты жива и раз в полгода присылаешь мне грустное письмо, где говоришь: мы не можем быть вместе, любимый.
Это одинаково разрывает сердце, любимая!!! И молчание твоё.. наше, тоже разрывает сердце, и запястья моих снов, снова и снова сочатся тобой..
И снова клён за моим окном шелестит о тебе и о нас, нежной грустью..
Это не рассказ.. а — Евангелие от Набокова.
В этом рассказе — весь Набоков, вся его нежность, чеширские истины мира и тайна бога и любовь — как высшая форма бытия и творчества: тот, кто по настоящему любит, тот быть может равен в плане поэзии — Пушкину и Петрарке.
Рассказ начинается на пронзительной ноте: мужчина пишет письмо.. своей умершей жене.
Он ведёт с ней диалог в письме, и почти заклинает любимую, дать знать, встретиться ли он с ней на Том свете?
Есть ли — Тот свет?
По сути, мы видим пронзительнейший апокриф Ворона Эдгара По, равноправный по силе — апокриф Вечной любви.
Мужчина пишет, что он познакомился на днях с их давним знакомым — неким Фальтером, у которого в юности были задатки гениального математика, но он развеял свои задатки, словно наследство неба, и превратился в одутловатого и пошленького буржуа, содержащего виноградники и винный бизнес.
С этим Фальтером, произошла таинственная история: однажды вечером, возвращаясь из публичного дома, с письмом о гибели сестры, он заперся у себя в номере гостиницы. И что-то с ним произошло. Некая нравственная молния, невидимая людям, ударила в его сердце, или разум, не важно.
И он закричал так пронзительно.. словно «рожает кого-то огромного», как метко и загадочно выразился Набоков. Вся гостиница была напугана, словно кого-то убивают.
С этого момента, Фальтер обрёл дар — он узнал тайну Всего. Он стал чуточку.. ангелом.
Это так странно.. в нём, пошляке (правда, с задатками гения в юности), пророс таинственный цветок, словно из асфальта порой прорастает цветок: это чудо.
Но странно ещё и другое: с этого момента, Ангел, проснувшийся в жалком теле человека, стал себя странно вести: он мог при женщине, помочиться на ступеньки, мог съесть апельсин с кожурой, целиком, словно он не знает как едят его люди.
Все моральные нормы людей, все прочие нормы — стали для него «белым шумом».
Один психиатр решил под гипнозом узнать у него тайну Всего. Когда открыли кабинет.. Фальтер сидел в кресле и читал буклетик с рекламой Таити. А у его ног лежал психиатр, с перекошенным лицом: разорвалось сердце.
Неужели он не вынес тайну Всего?
Кстати, готов поставить миллион долларов, что именно этот рассказ Набокова вдохновил Джина Брюэра на роман — Планета Ка-Пэкс (книгу не читал, но фильм, с Кевином Спейси — изумительный. Один из лучших фильмов про инопланетян).
И тут начинается самое интересное. Когда в Фальтере рождался ангел, умирала жена нашего героя. Кстати, беременная.
И ещё важный и интересный момент, мимо которого пройдут читатели-туристы и многие литературоведы: Набоков несколько раз повторяет образ «горба», в разной транскрипции чувства: моё горбатое горе.. на берегу моря.
Можно окончить с медалью на лбу, МГУ, можно быть маститым литературоведом, с пышными бивнями бакенбард, но не заметить этого, потому что — есть что-то низменное и пошлое, когда к тайне искусства и любви, подходят с чемоданами прочитанных книг и стетоскопом или ланцетом, как часто бывает у литературоведов и учёных.
А простая школьница или старушка, с разбитым сердцем, могут сразу понять тайну Набокова.
Я к тому, что повторяющийся образ «горба», это метафизический перевёртыш, как на негативе фотографии — беременности.
Горб горя — это не просто аллитеративный узор, и услада для разжиревшего слуха сытого и весёлого литературоведа, а почти тактильная подсказка — Цветаева бы продолжила: горб, горе.. гора.
Нечто горнее. Небесное — крылья! Горб горя — как беременность крыльями.
Уже само горе, как творческая молитва любви, не желающая смириться с бредом смерти, является как бы спиритической связью с Небом, с любимой.
По странному совпадению, в момент этого «горбатого горя», к нашему герою — художнику Синеусову, приходит загадочный поэт из далёкой страны, который хочет ему заказать иллюстрации к своей таинственной поэме — Ультима Туле (обозначение предельной границы чего-либо, но в данном случае — острова, где и развивается сюжет поэмы).
Пикантность ситуации в том, что этот таинственный поэт — почти не говорит на французском (важнейший момент «разноязыкости» человека, любви, истины, жизни, смерти), и Синеусов толком не знает, о чём поэма, но соглашается на иллюстрации: суть поэмы — сказочный остров, где произошла революция и король, свергнутый, несётся на раненом коне по вересковым пустошам.. конь несётся уже один. И там есть ещё королева..
Тут Набоков мог вдохновиться реальной таинственной историей написания Кольриджем — его мистической поэмы — Кубла Хан, или видение во сне. Поэма осталась незавершённой, (она ему приснилась и он утром стал её спешно записывать) ибо слуга сообщил ему, что к нему пришёл некий человек из Морлока.
Кольридж спустился, но.. человек пропал. Как и вдохновение Кольриджа. Словно это был человек из иного измерения и он не хотел, что бы люди узнали тайные истины, которые замерцали в этой незавершённой поэме.
Синеусов пишет умершей жене, что он хоть и не верит, что Фальтер — знает Всё, но хочет с ним встретиться и узнать.. про жену.
Тут тоже интересный момент. Набоков скорее всего вдохновлялся судьбой Сологуба.
В революционное лихолетье, Сологуб с женой, добивались выезда из СССР. Их мытарили: то давали согласие на выезд, то отменяли. Жена не выдержала этого томления неизвестности и.. прыгнула с моста в реку.
Через полгода, её труп прибило к берегу… ровно напротив того места, где жил Сологуб. Хотя прыгала с моста, она далеко от этого места.
Убитый горем Сологуб (Синеусов, — Сологуб. Усы и губы. Почти чеширская улыбка), посвятил жизнь оккультным знаниям, чтобы связаться с женой.
Кстати, в метафизике эстетики— Набоков и Сологуб — близки. Синеусов пишет жене: ты умерла.. и словно умер мир, и я умер. Я быть может уже и не существую, как и мир. И быть может мы ещё существуем потому, что ты — помнишь о нас.
Удивительный момент метафизики любовного солипсизма, который не снился ни Гегелю, ни Шеллингу: мир не просто иллюзия: до этого может догадаться и дурачок, или прочитав уйму книг. Нет — именно без любви, мир — не существует.
И мир начинается с Любви, как и ты, и бог: нет любви — нет и бога и мира.
Ах, мой смуглый ангел, какая в этом вечная истина! Тебя нет со мной.. и погасло солнце, и звёзды как отцветшая сирень, и бога больше нет и мира и меня. Словно и бог и красота мира — возможны лишь возле твоих милых колен.
Как смутно догадывается читатель, в поэме Ультима Туле, сокрыта какая-то тайна жизни убитого горем, художника Синеусова.
А проще говоря, мы видим как бы несколько параллельных реальностей, лент Мёбиуса. Узел Мёбиуса?
В некой высшей реальности, этот свергнутый король из поэмы — это Синеусов. И быть может убитая королева в этой стране сказочной — его жена.
Но глупо говорить, какая реальность — более правдивая. Там где расцвела любовь, пусть даже и сквозь асфальт, как травка — там и реальность.
И вот тут начинается цветение крыльев ангела: общение Синеусова и того самого Фальтера, узнавшего тайну Всего.
Очень похоже на разговор Ивана Карамазова и Чёрта.
Туристам чтения, тут делать конечно, нечего: весёлой толпой, с шариками и подтаившим фисташковым мороженым, они идут мимо Всего, мимо всех тайных смыслов и мимо Души и Тайны рассказа.
На что следует обратить внимание? Да на всё.. и нежно сойти с ума, как в кафе, когда вам принесли меню и вы вдруг говорите грустным голосом: я хочу.. смуглого ангела. И вон ту звезду в созвездии Волопаса и лоно смуглого ангела хочу.. в созвездии Травки. Альденте.
Так на что же обратить внимание в начале? На описание внешности Фальтера. По сути, это тончайшее описание… бабочки-бражника (и в строку ложится винный бизнес Фальтера и перевод его имени с немецкого: бабочка. А если точнее — Бабочка Адамова голова. Потому и имя — Адам. Почему Ильич — понятно каждому: пертурбация реальностей, нескольких: сверженный король.. Ильич Ленин..).
Уже сама бабочка — душа, есть косвенное доказательство бессмертия — жены, любви.
И уже не важно, что скажет «бабочка». Всё равно что у ангела бы спросили — есть ли ангелы? И он сказал бы с грустной улыбкой — нет. Одинаково безумно было бы и верить ему и не верить.
Синеусов, ведёт с Фальтером словесную дуэль. Если Фальтер скажет всё как есть — Синеусов может умереть от разрыва сердца, как психиатр, несколькими днями раньше: разум человека и его тело, не рассчитаны для истины.
Потому так нелепо, лично для меня, и даже — безбожно, когда влюблённые в ссоре, чуточку умерев, пытаются помириться и выбраться из ада, опираясь — на нелепость «человеческого», или морального, или мужского и женского — не важно. Смутно чувствуют.. что можно опереться только на Любовь, и.. не желают отпустить мужское и женское, человеческое и моральное.
Синеусов наводит Фальтера на косвенные ответы, на тень ответов. Спрашивает: Тайна всего, а значит и душа моей жены, косвенно стоят близко к Богу? К тайне бога?
И ответ Фальтера: холодно..
И не понятно, то ли бога нет, то ли..
Вспоминается забавный случай: Чуковский вспоминал: утром заходил Куприн. Было скучно. Потом я гонялся за Шуркой и Люсей (дети) было ужасно весело.
Это же.. так очевидно! С одной стороны — Куприн, божественный дар, а значит чуточку — бог. Красота и сострадание..
И вот — салочки с шуркой, божественнее — дара Куприна. Почему мы в любви не понимаем этого же?
Фальтер увиливает от всех вопросов, и толком не понятно, он гениальный шарлатан, или и правда — в нём проснулся ангел?
Прелесть рассказа в том, что читая его, ты на 99% веришь, что за чтением, сможешь узнать некую вселенскую тайну.
Синеусов расстроен. Его словно бы обманули и ничего не сказали о тайне загробных блужданий его жены. Любит ли она его? Жива ли?
И тут происходит самое удивительное: Фальтер загадочно улыбаясь, говорит: я вам ничего не сказал.. впрочем, случайно обронил истину, но вы её не заметили, в двух-трёх словах.
И читатель и Синеусов, судорожно вспоминают, что же он сказал? Или это снова — арлекинство?
И вот тут произошло чудо. Уже со мной. Я искал истину, пятясь руками-каракатицами, перелистывая обратно, страницы — разумом, даже сердцем, даже интуицией правой пятки (своей). Были загадочные слова про ребёнка, лизнувшего на морозе, носик смуглого ангела, тьфу ты — замОк, конечно (любимая.. видишь, я ни на миг не могу перестать думать и мечтать о тебе. А твою любимый.. так же, каждую секунду мечтает и томится о тебе?) были слова про корабль, которого как бы нет…
Всё не то! И тут я мысленно.. вызвал дух Набокова, и попросил помощи.
У меня с детства были видения ангелов, и я даже мог видеть ауру людей и зверей, правда, после трагического случая, когда у меня поседел висок и я стал сильно заикаться. Меня водили по психотерапевтам и знахарям. Фактически, меня лечили от - ангелов. Потом этот дар пропал, точнее — синестетически сместился в сферу искусства и любви (вечные насмешки неверия, с детства, о том, что я чувствую и как. С детства и до сегодняшних дней).
В детстве я узнал одну из тайн искусства: оно не менее мистично, чем тайна церкви и причастия.
Рецензия, может быть не просто утилитарной рекламой для приобретением книги, или милым школьным отблеском впечатлений (что хорошо), но, в идеале, рецензия может быть танцем дервиша с душой текста, почти спиритическим сеансом с красотой и душой текста, и на это может уйти столько сил, что человек может упасть в обморок и носом может пойти кровь, но большинство читателей даже могут не понять этого.
Пару лет назад, один не очень умный админ, на лл, прилюдно назвал мои рецензии — г.. ом. И ему многие «аплодировали» лайками, а мои друзья прошли мимо этого глумления.
Грустно, когда и друзья (я это знаю) относятся к моим текстам, чуточку с пренебрежением, хотя знают, что встретят в них глубину проникновения в текст произведения, большую, чем в литературоведческих сухих работах, не говоря уже о простых рецензиях.
Я не знаю, кто со мной вышел на связь. Набоков, или Синеусов, или жена Синеусова… или душа Текста.
Но факт есть факт: я нашёл Истину! То, о чём лукаво говорил Фальтер.
Всё оказалось гениально и просто. В начале рассказа, жена Синеусова, уже больная, не могла говорить и писала на грифельной доске. Писала, что больше всего на свете, любит стихи, цветы и иностранные деньги (они похожи на бабочек, не так ли? На алгебраическую транскрипцию человеческих связей, нежно мигрирующих на райские, вечно зелёные пастбища, не зная границ, словно чуточку сбылся Рай: важнейший момент с деньгами за сеанс в конце рассказа, который может пройти мимо большинства читателей).
И вот, в одном из пассажей Фальтера, он что-то говорит о поэзии, полевых цветах и иностранной валюте…
И ещё.. что-то таинственное об Озере Виктории.
Это было явное послание жены — с Того света. Как звали жену? Может.. Виктория?
И в конце рассказа, грифельный солнечный зайчик от Фальтера: умирая, он прислал Синеусову письмо, где открывает ему истину. Но.. заштриховал 2-3 строчки. Почти белый шум с того света. Поцелуй жены..
Знаете что ещё я выяснил у духа Набокова? Или Синеусова.. не важно.
Просто знаю, что литературоведы, взявшись за руки, хором, пройдут мимо этого.
Фальтер — пусть и бабочка, но ещё.. в его имени скрыто нечто иное: альтер эго. Некий фатализм и фальш. Смерть: Вальтер. Название немецкого пистолета. Описание внешности Фальтера не только идеально подходит к описанию бражника, но и — пистолета Вальтера (корпус рукоятки, в немецкой «транскрипции», был как раз цвета пареной репы, как надкрыльники у бабочки и как пластины на рукоятке пистолета). И не случайно на берегу моря, тоскуя о жене умершей, Синеусов подбирает осколок вазы, чешуйчатый камушек, похожий на.. обойму пистолета.
В какой-то реальности… на перекрёстке реальностей, Синеусов общается не с медиумом Фальтером, а — с заряженным пистолетом, желая покончить с собой. Общается со своей душой.
И что удивительно — именно любовь умершей жены, «поцелуй пистолета» в висок, быть может в последний момент, спасает художника от самоубийства.
Бессмертная любовь спасает его от смерти и.. вечной разлуки с любимой.
p.s. я не удержался и задал духу Набокова, вопрос о смуглом ангеле.
- Владимир Владимирович… любит ли ещё меня, мой московский ангел?
Я стал ждать знака. Ничего не происходило. Шелестел клён за окном, летали ласточки.
Барсик зачем-то полез под кровать.
Может это знак?
- Владимир Владимирович. Думает ли обо мне мой смуглый ангел, хотя бы иногда?
Снова стал прислушиваться. Ласточка, с пронзительным писком пролетела словно бы в комнате, вылетев через стену с голубой травой на обоях, так близко раздался писк, и дурашливая мордочка Барсика на миг показалась из-под кровати и скрылась, улыбнувшись мне чеширскими розовыми пяточками.
Я почему-то вспомнил о милых сосках смуглого ангела..
Может это знак?
-Владимир Владимирович… будем ли мы снова вместе, со смуглым ангелом?
Тишина. Клён шелестел за окном. Проехал мотоцикл с грохотом кукурузника, которым управляет счастливый лунатик в лунную ночь, не покидая постели.
А ночью, когда я лёг спать, кто-то робко лизнул моё плечо. А потом под кроватью снова что-то зашелестело, как осенний клён. За окном, печально и как-то задумчиво-лилово светилась одинокая Люся, словно на свидании с ангелами, которые запаздывали.
Это был знак. Я точно знаю, что это был знак..
60 понравилось
