Среди миров (рецензия vivace)
Мужчина ждёт женщину. Волга впадает в Каспийское море. Листва облетает осенью. Гаснет одинокая свеча на заре у окна. Снежный человек, томясь от одиночества, со слезами и воем обнимает в вечернем лесу — сосну, раскачивая её, а девушка в деревне, у леса, смотрит на сосну и мечтает о любимом, думая, что сосна просто качается от осеннего ветра.
Всё это — один пейзаж ожидания и одиночества боли. Кажется, только девушке и Волге, чуть больше повезло в этом списке. Женщина назначает свидание и не приходит… не потому что не любит или опаздывает сильно, или её похитили инопланетяне или она случайно провалилась в филиал Нарнии, роясь в своей косметичке. Нет, просто.. просто.. ей уже нечего больше тебе сказать. Словно тебя уже и нет. Ты стал нежной частью мира, с его грустью и улыбками: вот она пьёт утренний чай и в её руке — ласково улыбается круассан, как улыбается порой любовник, утром, в постели.
Женщина порой удивительно нежно прикасается губами к утреннему круассану, или даже к кружечке чая, нежно прикрыв глаза, как при поцелуе: невозможно не приревновать к круассану, или к кружечке с чаем, если видишь, как твоя любимая, утром, пьёт чай и ест круассан. Хочется опуститься перед ней на колени, когда она, словно на троне, сидит со скипетром чая в правой руке и с державным круассаном — в левой, и ты приникаешь лицом к её милым смуглым коленям и шепчешь: любимая, любимая моя! О, молю, прильни и к моим губам так же нежно и трепетно, так же легко и блаженно, без чувства сомнения и греха, без тени мыслей, как ты приникаешь к этому навеки счастливому круассану!
Мне невыносимо больно видеть.. как простой утренний круассан, доставляет тебе большую радость, чем я.. Хочешь, я докажу тебе свою любовь и ты поймёшь, что я люблю тебя небесной и чистой любовью, и что в нашей любви нет греха? Хочешь, я докажу тебе, что люблю тебя так… как тебя ещё никто не любил, люблю так, как боятся любить мужчины? Если я помолюсь Богу.. или Будде.. не важно! о.. я всем дозвонюсь! То есть — помолюсь, разумеется, и попрошу их, чтобы я умер и стал бы.. простым московским круассаном с вишней.
Разумеется, в твоей милой кухне, в твоих милых руках. Если бы я стал круассаном в магазине, где-то на Арбате, это был бы ад. Так выглядел бы ад: умереть и стать круассаном в московском магазине, где к тебе никогда не придёт любимая, тебя вот-вот купит какой-то жутковатый и потный китаец, у которого рот блестит после утки, или улыбчивая и странная старушка унесёт тебя с собой, словно она — самый нежный в мире маньяк: она приведёт меня к себе в одинокую квартирку в хрущёвке, сядет на диван в темноте и будет медленно есть меня и плакать, плакать и есть, и мои крошки, словно сердце разбитое, будет падать к её милым ногам.. тьфу ты, просто, к ногам (просто ко мне уже долгое время никто не проявлял нежности, а тут.. пусть и мысленно, пусть я даже круассан, мать его, а не человек, ко мне отнеслись так нежно, что я расчувствовался).
Моё сердце вишнёвое капнуло на колени старушки… её грудь в вишне, и колени, и лицо её нежно испачкано в вишне, совсем как у ребёнка. Сладкие крошки на полу, робко подбирает и ест, не то её худенький кот, не то барабашка. Не то они оба. Нежный разврат в тёмной хрущёвке: лишь я — круассан, старушка одинокая, кот и барабашка. Типичный русский любовный треугольник, точнее — параллелограмм. Любимая, видишь, чем я рискую, становясь круассаном? На что мне крылья, бессмертие, о котором все так мечтают и чахнут над ним, как кощей над златом?
Ты моё бессмертие, ты мои крылья и моя религия. Я знаю, меня не поймут Апостол Пётр, Достоевский, Толстой… но меня поймёт Петрарка, мне нежно улыбнётся Лаура, мне быть может даже нежно подмигнёт Беатриче… а Джин Сиберг, пёрышком игриво погладит меня за ушком. Потому что есть две веры: религиозная и любовная, и часто — они враждуют друг с другом.. как два крыла. И там и там — свои мученики и святые. И.. чего скрывать? Мне ближе — вторые. Потому что для них — есть лишь один Бог: любовь. А для людей веры — бог, к сожалению, стоит не на первом месте: на первом стоят страхи и сомнения, страх за своё бессмертие или страх греха.. тысячи вещей разлучают их с богом: любовью, словно Бог стоит в длинной и чеширской очереди, размером в века, к сердцу верующего, а между ними — вереница выдуманных грехов и сомнений и страхов.
Если я буду круассаном в твоих милых руках, любимая моя, тогда ты поймёшь, что я тебя люблю так, как тебя никто ещё не любил? Не есть ли это та самая Набоковская благость? блаженная связь всего со всем? Разве этим я не докажу, что ты для меня важнее рая, бессмертия, мира, жизни, моего эго, пола, надежд? Ты для меня — божественный свет. Лишь у твоих милых колен начинается рай. Лишь в твоих тёплых руках начинается бессмертие и награда посмертная.
Грешно ли тебе будет поцеловать круассан? Нет. Так почему тебе грешно целовать меня? Потому что я ещё не круассан? Может я этим вечером стану чудесным круассаном с вишней! Или тебе нравится с черникой? О, я буду любым круассаном для тебя, любимая, хоть с топинамбуром, хоть с паслёном! (ты такого не найдёшь нигде! Боже, как я любил в детстве у бабушки в деревне, вареники и пирожки с паслёном, что рос у старого колодца, с вечно-одиноким «журавлём», ростом с ласкового и совсем ручного тиранозавра..). Понимаю… ты наверно улыбаешься сейчас и не веришь мне. Но как говорил святой Франческо Джироллимо: похитить улыбку у женщины, всё равно что похитить её сердце. Всё равно что пригласить улыбку женщины, на танец… Ах, эти итальянцы знали толк в любви! Даже святые итальянцы знали это не хуже поэтов!
Прости, любимая… я выдумал этого Джироллимо. Твоя улыбка наверно смущённо подумает: Саша.. милый, твоё приглашение заманчиво. Но ты не находишь, что наш разговор напоминает нежный флирт в сумасшедшем доме? Парень и девушка планируют побег из психушки, и вот.. парень приглашает девушку в лиловой пижамке — на танец. Он, как галантный мужчина, становится вишнёвым круассаном в её нежной руке: он ведёт её в танце… Ах, круассаны всегда нежно ведут женщину, в танце. Женщина в лиловой пижамке, с удивительными глазами, чуточку разного цвета, радостно танцует с круассаном в тёмной палате, взобравшись на постель, она тоже, вот-вот, от счастья, превратится — в колумбийскую травку, в зелёный чай или в ласточку, и совершится самый странный побег в истории сумасшедшего дома.
Любимая.. если я без пяти минут круассан, а ты — ласточка или зелёный чай. Почему ты не можешь меня поцеловать уже сейчас или прильнуть ко мне, пусть и ментально? Знаешь, я был бы чудесным круассаном. Более прекрасным, чем человек. Человеком у меня плохо получилось быть. Не вышло у меня в этом воплощении быть человеком. Может получится лучше — круассаном? В твоих милых руках… Боже.. Клеопатра приглашала в свою постель, гладиаторов, рабов.. но после ночи любви, она убивала их. И некоторые храбрецы и мученики любви, шли в её постель! Почему мир не знает имён этих мучеников любви, но знает имена мучеников религии?
Но они всю ночь могли наслаждаться смуглой роскошью тела Клеопатры! А я? Простой вишнёвый круассан из русской глубинки, словно раб-гладиатор в твоей постели… ах, нежный разврат женщины и круассана — в постели! Разврат до крошек! Этих нежных и чеширских мурашек постельных.. метель мурашек в постели женской! Нежная метель, покорно и с трепетом, какие не снились героям Тургенева, целующих женские бёдра, грудь, колени… О, крошки нежности в женской постели, кто воспел вас? Никто… Но я, круассан, проживу в твоих милых руках, не ночь, но всего пару минут, и коснусь лишь твоих чудесных губ! И горлышка. Но зато — изнутри! Это даже лучше и чище чем секс: возможность поцеловать женское горлышко изнутри. Женскую грудь — изнутри! Женский животик.. изнутри.. Женскую...
- Мой милый круассан, остановись, иначе ты договоришься бог знает до чего, и тебя сочтут самым развратным круассаном на планете. Ты просто знай, что я тебя очень люблю, непоседа. - Меня, как круассан, любишь, или как Сашу? - Боже мой.. вот они, русские странные разговоры среди ночи, о любви. Тебя я люблю. И как Сашу, и как круассан. Прости.. но мы не можем быть вместе. Я люблю другого. - Смуглый ангел… а мы не можем быть вместе, потому что я.. круассан, или — Саша? Пообещай мне, что иногда, за утренним чаем с круассаном, ты будешь думать обо мне? - Обещаю.. - Обещай, что иногда будешь целовать круассан, и думать обо мне.. и прижимать круассан к своей обнажённой и милой груди.. - Саша.. не перебарщивай.
Набоков написал грустный и светлый рассказ. Фактически, это пасхальный рассказ. В том смысле, что любовь к жизни — нравственная Пасха. Гг. влюблён в прекрасную женщину. Но между ними пролегла трещина. Однажды, у неё дома, он замечает на спичечном коробке — холмик пепла. У неё был другой мужчина.. Они снова ссорятся. Молчат. Важный момент: гг — только недавно поселился в новой квартире, где раньше жил фотограф, и после него в квартире остались несколько его работ.
В ночь после ссоры с любимой, гг сидит в кресле плетёном возле какой-то картины фотографа, изображающей сад и лиловую даль. Эту ночь он проведёт в кресле, у картины, похожей на рай.. пока ещё не важно: утраченный, или просто — рай. Так порой жизнь и смерть, странно похожи, наверно поэтому мы иногда их путаем в муке отчаяния или в избытке счастья, и — умираем, искренне думая, что ушли от страдания — к свету, или от избытка счастья, в ещё более щедрый свет звёзд, просиявший в груди человека. Наш герой — ваятель. Он лепит. И в его комнате, словно в мастерской, в которой когда-то жил — Бог (фотограф! это очень важно в контексте рассказа), полно глиняных фигурок. Как может догадаться читатель, все они — изображают его возлюбленную.
Фактически, этот рассказ — неотправленное письмо к любимой. Почему не отправленное? Об этом не говорится в рассказе. Просто есть письма и жизни — не отправленные: они словно пишутся, сразу — богу и ангелам, минуя посредника. Потому что посредник, в данном случае — любимая, не поймёт блаженной красоты этого письма, словно небесная красота любимой, запертая в её теле, в её морали или эго, или гордыни.. не знаю (из-за чего происходили ссоры между влюблёнными в рассказе, мы не знаем), стала частью красоты цветов, апрельского дождя, осеннего шелеста листвы.. и потому наш герой словно бы сразу пишет письмо — Той, кто поймёт его письмо и его жертву и его небесную любовь: это письмо, я бы сказал — шелесту листвы, звёздам небесным, вечернему и тихому дождю. Письмо — ангелам и богу, в которых сияет исток небесной красоты любимой его.
Наш герой пишет: «я могу только ваять и любить…» И в этих простых словах, словно бы вечное Евангелие любви: всё, что может человек в жизни, это выправиться во весь свой крылатый рост души, преодолев всё лживое, что разлучает человека с жизнь, собой и с любимым человеком, и не важно — мораль это, эго, эпоха, сомнение или выдуманные гномами бородатыми — грехи, и протянутся всем небом в груди — к любимой. Но любимой мало было этого космоса любви, мало было, что любимый любит её так, как никто не любит: он телом, творчеством, жизнью, снами, душой и судьбой — принадлежит любимой.
А она.. всё равно, с другим, кто курит у неё дома и оставляет холмики пепла. Словно это даже не человек, а — демон, у которого с тёмных и тлеющих крыльев, как у бабочек — пыльца с крыла, срывается пепел. Может в этом и вся суть любви? Одни выбирают небесную любовь, а другие — пепел земной, земную любовь и суету. Быт, разукрашенный под рай, яркими картинками.
Влюблённые назначают свидание. Мужчина ждёт любимую… но она не приходит. Он ждёт.. ждёт. Господи, если бы женщины знали, что иногда это вовсе не романтично, заставлять ждать! Что иногда, это вовсе не романтическая и сладкая мука волнения о любимой… повод лишний раз о ней подумать. Помните стих Цветаевой? — «Так писем не ждут.. так ждут — письма.» Так порой приговорённый к расстрелу, ожидает, зажмурившись — выстрела. Так иногда, зажмурившись в тёмной комнате, мы подносим к виску — телефон, словно револьвер: осечка гудков. Снова и снова, осечка. И ты в бессильном отчаянии берёшь в руки кота своего и прижимаешь его к лицу, словно пушистого и хвостатого ангела (ибо нежно-неизвестно, где ты: в раю, или в аду), и кот.. а может и ангел, или — демон, робко так, тёплым язычком, лижет твой висок. И ты плачешь в раю-аду, ибо это похоже на фантомный поцелуй любимой твоей..
Было бы забавно, если бы женщина, так часто и кокетливо опаздывающая на свидания, однажды пришла бы и.. увидела, что её любимый стал совсем седым от мук ожидания. И за его плечом, стоит — обыкновенный ангел. Они оба ждут женщину на свидании. И оба, и женщина и мужчина, видят ангела, и ангел невероятно смущён, словно он — раздетый до бессмертия, словно люди увидели его просиявшую наготу. И все трое, по-русски молчат, молчат и грустно улыбаясь, смотрят друг на друга, словно он, она и.. любовник. И толком неизвестно, кто любовник среди них. Кстати, интересный сюжет для рассказа.
Начинается набоковский дзен. Наш герой не классически мучается, ожидая любимую. Он начинает замечать в мире, тихое и перепархивающее сияние красоты. И тут как раз проявляется тайный узор символики из начала рассказа: наш герой живёт в бывшей квартире фотографа. Но на тайном языке Набокова, это значит: в этой квартире жил до тебя — бог, или ангел. Словно цветы рая, возле нашего героя, ожидающего на холодной осенней улице, любимую, цветут фотографии счастья: вон пробежала девочка с лиловым бантом и с удивительными глазами, чуточку разного цвета, вон там, в луже, отразились веточки клёна, похожие на цветы мадагаскарской вишни (забыл что там отразилось в рассказе, да и лужи там не было, поэтому я написал то, что я сегодня увидел в луже у дома своего, а там порой транслируют удивительные вещи).
Но главным и тайным героем рассказа становится не возлюбленная нашего героя, но — простая старушка, которая рядом с ним, на холодной осенней улице торгует фотографиями Берлина, открытками. А в руке у неё — Путеводитель по Берлину, в красной обложке. Но не отпускает впечатление, что это путеводитель по аду и раю, и что эта старушка, на самом деле — ангел. Ангелы всегда рядом с нами, мы их просто не замечаем. Это в средние века, в милое и наивное Кватроченто, художники зачем-то выдумали наглую и сладкую ложь об ангелах, рисуя их с крыльями куропаток, удодов и новозеландских уток.
Может это был первый абстракционизм? Это так же безбожно и наивно, как пригласить девушку к себе, она разденется, выпьет бокальчик вина.. (нет, наоборот), и ляжет на диванчик, позировать для художника. Она лежит наверно и мечтает, что её дивная красота останется в веках.. её красотой будут восхищаться и завидовать, женщины, какой-нибудь прелестный юноша, через 200 лет, в Японии, или в России, быть может именно с ней потеряет девственность и робко поцелует плечико на портрете..
Художник говорит: всё, готово! Девушка подходит к портрету и.. вскрикивает, закрывая лицо. На картине — на диване: разлёгся чёрный прямоугольник и какие-то огородные овалы и круги. Новое слово в живописи! Господи.. если глядя на Это, некий мальчик Саша, из России или мальчик Вируяси, из далёкой Японии, потеряют свою девственность, то это будет мрачным извращением!
Итак. Наш герой и старушка на улице, ждут. Оба — ждут. Он — любимую. Она — клиента. Оба мечтают. Кто придёт первым? Старушка замёрзла и пьёт горячий кофе с молоком. И так блаженно стало нашему герою от этой картины.. от счастья старушки. Словно он пришёл на свидание — с ней. Точнее.. с её тихим счастьем. Но я бы сказал, наш герой пришёл на свидание с божественной красотой мира: с шелестом осени, с перелётными птицами, с богом и ангелами..
К нашей старушке подходит супружеская пара. И важнейший, трагический момент: гг замечает, что женщина похожа на его любимую. Но это не милое сравнение, когда влюблённому и нежно-бредящему сердцу, кажется, что на любимую похожа и вот эта веточка сирени на заре, и вот этот улыбчивый чай в кружке, и эта прохожая и святая на иконке в храме..
Смуглый ангел, я ни как не привыкну, что на тебя так дивно похожи такие красивые актрисы, как — Джин Сиберг, Кароль Буке, Анаис Демустье, а в лёгких сумерках, когда ты лукаво и нежно щуришься и улыбаешься глазками, то на тебя похожа японская актриса — Юкиэ Накама. Словно вся красота мира похожа на тебя, неземную.. Стоит тебе посмотреть прямо мне в глаза — словно Анаис Демустье смотрит в глаза. Стоит чуть-чуть повернуть голову, на без пяти минут 12, и смотрит уже Кароль Буке.. а повернёшь лицо на десять минут первого, и вот, словно от тебя перевела взгляд Джин Сиберг и заказывает у официанта, вишнёвый круассан.
Но в рассказе всё не так. гг словно бы увидел в женщине, подошедшую к старушке со своим супругом, какую-то хтоническую схожесть со своей любимой, словно чем-то земным и пленным, узким и душным, эта женщина была похожа на любимую его, похожа плотью морали и земной вещности мира, в которой так любят тонуть большинство людей, отходя от вечной красоты в себе и любви. Эта женщина, неприятно и властно, одёргивала своего супруга, у столика с фотографиями старушки. Словно гг увидел в аду — призрак любимой, точнее — всё серое и мёртвое, что было в ней, что было предано морали, эго, обидам, сомнениям, и прочей человеческой хтони.
А небесная красота его любимой, странным образом освободилась и просияла в тихом счастье старушки с горячим кофе, и в шелесте осенней листвы и в почти гумилёвском трамвае, словно бы вывозящего нашего героя, подобно городскому Харону — из ада любви, навстречу новой и сияющей жизни. Довольно тонкий и интересный символ светит в конце рассказа, который останется незамеченным большинством читателей: герой едет на трамвае в состоянии благости и улыбаясь тому, как на крышу трамвая падают осенние каштаны.. Это макабрический образ трамвая-гроба и звуковых шлепков горсточек земли, упавших на крышку гроба. Но вместо траурной и тёмной ноты, мы видим лишь свет благости и воскресения, словно не сам герой умер, а его прошлое и он сам возрождается, воскресает к новой жизни.
P.S. У этого маленького рассказа есть прелестная тайна, о которой, к сожалению, молчат литературоведы и о которой не напишут в примечании к рассказу. А жаль. Т.к. ровно половина прелести от рассказа, таится в этой тайне, ибо это не просто милый рассказ-настроение: он написан кровью сердца. Дело в том, что в этом рассказе сосредоточена боль утраты Набоковым — своей быть может главной любви.
Ему было всего 22 г,ода, а Светлане Зиверт — 16. Это была удивительно изящная и умная девушка, которая сразу очаровала Набокова. Это был сердцекружительный роман, и влюблённые почти сразу помолвились, в 22-и году. Это был лучший год в жизни Набокова. Как и мой, 2022 г, был самым лучшим в моей жизни, смуглый ангел. Год нашей любви и полётов наших. Этот год будет сиять моей душе и в аду и в раю: сиять сильнее рая. Но уже в 23-м году.. состоялся разрыв. Как и у нас с тобой, любимая. Правда, по разным причинам: родители Светланы решили, что голодранец Набоков, пишущий стишки и рассказики, и подрабатывающий то садовником, то гувернёром, то переводчиком, не может обеспечить счастье их дочери. Это был ад для влюблённых, и Светлана подчинилась этому аду, воле родителей.
Сохранилось всего одно письмо Набокова к Светлане, за май 1923 г. Странным образом, оно перекликается с рассказом — Благость. Начинается письмо так: Свет… Это не просто дружеское и тет-а-тетное обращение, как «Вик», «Маш». Набоков всегда так называл Свету: Свет, как бы подчёркивая этим, что она — Свет в его жизни. Он пишет ей о странной и грустной своей свободе, о том, что он легко мог бы назвать её в письме такими нежными словами, что у неё закружится голова, как от шампанского. Но он этого не делает. Он извиняется и за это письмо и за своей странный почерк: пишет он после работы (копал землю).
Признаётся в своих постыдных галлюцинациях: везде ему мерещится Света, и на улице, и даже когда он приходит домой, он видит её нежный призрак, сидящий в его кресле (с этого начинается рассказ, но — призраком сидит уже сам герой. Мне жаль, что литературоведы ничего этого не видят и мне снова приходится на полставки работать Вергилием в нежном аду искусства). Набоков пишет, что повсюду в мире, он находил её милую тень, и.. наверно, он поселится там, где этой тени не будет. На луне? — хочется сказать мне, рикошетом думая о моём смуглом ангеле?
Набоков пишет Светлане, что после ада разлуки с ней, он стал писать ещё лучше. Словно муза — стала его новой любимой. Грустно, что Света получила это письмо, но не получила сокровенное письмо — Благость. Его читаем все мы, но не Света. Чем то это похоже на нас, смуглый ангел. Мои рецензии-письма к тебе — неземной, читают все, но не ты. Может ты и читаешь их, но словно в аду — их слышат все. Все слышат мой ад жизни без тебя. Я словно раздет перед всеми до боли и бессмертия. А мне хочется лишь на твои милые колени положить мордочку своего косматого письма и нежность мою.
Светлана вышла замуж за чудесного человека. Он стал её хорошим другом и ласковым любовником. Но.. скоро, эти отношения распались. Светлана всю жизнь хранила трепетную память о Набокове, ловила, как глоток жизни, каждый его новый стих, каждый новый рассказ и роман. Она безумно жалела о том, что упустила Ту самую любовь, которая посылается людям так редко, быть может раз в несколько воплощений. Светлана прожила долгую жизнь и умерла во Франции относительно недавно, в 1997 г.
Ещё совсем молоденький Набоков с теннисными ракетками, его смуглый ангел - Светлана Зиверт и рядом с ней - её сестра, Таня.
54 понравилось
