Наташа

Рассказ "Наташа" был опубликован после смерти Набокова, более того он не был окончательно отредактирован автором, хранился в черновиках. Всё это можно прочитать в довольно обширном предисловии к рассказу, в котором освещаются в том числе подробности подготовки к первой публикации сыном и редактором. Почему-то защемило сердце от этих строчек редактора Бабикова, словно я вместе с ним подглядела работу Набокова над текстом. И стало грустно от того, что рассказ "Наташа" оказался брошенным, словно брошенная девушка или родная страна, по которой тоскуешь.

Бегло просмотрев эти пятнадцать листов линованной бумаги, исписанной тонким пером автора «Трагедии г. Морна» и «Приглашения», я понял, отчего этот рассказ столь долгое время оставался под спудом. Стремительно, в «одно касание» написанный черновик пестрел изысканной в своей изощренности правкой. Микроскопические вставки и уточнения, целые предложения, вымаранные, а затем вновь возвращенные к жизни путем подчеркивания, озерцо кляксы, в котором тонет не раз переправленное слово, к тому же еще всякие другие неприятности — небрежный синтаксис, описки, пропуски…

Факт, что некоторые слова и строчки продолжали упорно сопротивляться рассматриванию словесной вязи Набокова через увеличительное стекло редактора, невольно навёл на вопрос, а хотел ли Набоков публиковать рассказ? Если бы хотел, доработал бы и опубликовал его сам при жизни. Рассказ не был завершён не из-за того, что автор не успел его дописать. Набоков бросил рассказ в черновике явно в силу каких-то личных причин. Насколько этично так вмешиваться в судьбу произведений, которые автор не желал публиковать при жизни, для меня этот вопрос остаётся без ответа. Моё любопытство говорит "можно" и то, что черновик сохранился — факт свидетельствующий в пользу публикации, а внутри кто-то нашёптывал при чтении рассказа, что я прикасаюсь к чему-то более частному и сокровенному, чем переписка.

Я отнюдь не отношу себя к профессионалам или любителям, способным расшифровывать многоярусное творчество Набокова. Я читаю наслаждаясь стилем, которым невозможно не восторгаться и спрятанные смыслы мне намекают на себя странным щемлением, холодком в груди, но что за ними стоит, мне не всегда хочется разгадывать. Но читать о смыслах люблю. Сегодня в интернете можно найти разные версии трактовок рассказа. Творчество Набокова увлекательно в этом смысле. Я не стану в них углубляться, хотя иногда прочитав чей-то анализ я с ним соглашаюсь и поражаюсь тому, почему я самостоятельно этого не смогла увидеть. Некоторые версии мне кажутся пустыми, а бывает, что наткнёшься на настоящую литературоведческую жемчужину и поражаешься тонкости и глубине трактовки, как в чудесной статье Саши laonov по рассказу "Наташа". Советую прочитать его историю, раскрывающую тайные смыслы рассказа и даже чуть больше, уносящую вас к никем ещё не открытым звёздам, целым новым созвездиям в тайнописи творчества Набокова.

Мне захотелось поделиться своими личными воспоминаниями, не связанными с Набоковым, но с темой рассказа перекликающимися. Однажды я лежала в больнице с небольшой спортивной травмой. О, эти вечные больничные байки! Они всегда каким-то краешком да соприкасаются с тайной жизни и смерти. В палате рядом со мной оказалась немолодая женщина, физик, с ученой, возможно докторской, степенью, всю жизнь проработавшая в одном из главных российских атомных институтов имени академика Бочвара. Жизнерадостная, просто неисчерпаемый источник историй, смешных и грустных, связанных с её работой. Это я к тому, что она далека от мистических трактовок событий. История о трагической гибели её сына во время спортивного сплава по какой-то дальневосточной реке тронула и запала в память. Как-то утром она проснулась, рядом с кроватью стоял её сын в клетчатой (почему-то запомнилась деталь) рубашке, в которой уезжал на маршрут. Он молчал, улыбался. Она пыталась спросить, почему он так неожиданно вернулся. Но зазвонил телефон и сын попросил маму не волноваться, когда она услышит печальные известия о нём. Соседка по палате переключилась на телефонный звонок, по телефону ей сообщили о гибели сына. Его рядом не было.

Героиня рассказа Наташа тоже встречает в совершенно бытовой обстановке своего уже умершего отца, ещё не зная о смерти, но незадолго до этого. У Наташи были и другие прозрения, которые она обсуждала в день смерти отца на пикнике с Вольфом. Мурашки с холодком по спине, да? Пикник с Вольфом, человеком, чьё имя перекликается в моём сознании, как минимум, с Волан-де-Мортом, в день смерти отца... Это я к вопросам, поставленным в предисловии:

Другой вопрос будет мучить всякого, кто внимательно прочитает этот рассказ. Существует ли некая глубоко скрытая связь между Наташиными «припадками прозрения» и вдохновенной ложью Вольфа о его встречах в Конго с удивительным колдуном? И сходится ли все это вместе в заключительных словах старика Хренова о какой-то «изумительной» новости, напечатанной в свежих газетах? Что это за новость? Имеет ли она отношение к загадке самой жизни? Возможно ли узнать эту новость, находясь по эту сторону действительности?

Новости узнать можно. Можно ли разгадать загадку самой жизни?

У русских эмигрантов - и прошлое, и будущее, и фантазии, и игра, и сны, и потусторонние видения - сливаются в одно, и особой грани между всем этим - и реальной жизнью нет. Трудно сказать, что в рассказе было взаправду, что - привиделось или было просто придумано. Когда всё изменилось так резко - и всё теперь стало так зыбко - сны и иллюзии кажутся более надежными и достоверными, чем происходящее вокруг. Наташа и её отец живут в запущенной и бедной комнате - в неназванном европейском городе. Они знакомы с неким Вольфом, таким же русским эмигрантом. Вольф рассказывает истории о своих путешествиях по Африке и прочим дальним континентам и странам.

— Это было во время моих скитаний по Конго, — говорил он, и его крупная, склонная к полноте фигура слегка раскачивалась. — Да, в далеком Конго, дорогой мой Алексей Иваныч, в таких, знаете, дебрях… Представьте себе лесную деревню, черных женщин с длинными грудями — и между хижин, черных, как каракуль, — блеск воды. Там под исполинским деревом — зовется оно кируко — оранжевые плоды, как резиновые мячики, и ночью, в стволе, как бы шум моря.

К историям этим, похоже, привыкли и даже не дослушивают их, несмотря на всю их экзотику и колорит. То ли каждый погружен в свои мысли, то ли каждый догадывается, что нигде Вольф не был, кроме пары русских провинциальных городов.

И ведь разве я лгу, когда я выдаю фантазии мои за правду? Приятель был у меня, он прослужил три года в Бомбее. Бомбей? Господи! Музыка географического названия. В одном этом слове есть что-то гигантское, солнечные бомбы, барабаны. Но представьте себе, Наташа, этот мой приятель ничего не мог рассказать, ничего не помнил, кроме служебных дрязг, жары, лихорадки да жены какого-то британского полковника. Кто же из нас двоих действительно побывал в Индии… Разумеется, я…

Но если так ему легче жить, почему бы и не мешать ему сочинять это? Отцу Наташи снятся страшные сны, и, просыпаясь, он принимает светящийся циферблат часов за нацеленное на него ружье. Наташа - юная и славная девушка - играет, будто они с Вольфом обедают в пустом кафе, и музыку слушают, и сбегают оттуда, не расплатившись. Почему бы и нет? У людей, таких, как они, прошлого больше нет, да и будущее их невозможно представить. Любая иллюзия, сон или сказка для них плотнее и надежнее жизни.

— В Средние века, — сказала она, глядя на верхушки сосен, — меня бы сожгли или бы приобщили к святым. У меня бывают странные ощущения. Вроде экстаза. Я тогда — совсем легкая, и плыву куда-то, и все понимаю — жизнь, смерть, все… И кроме того, у меня бывают другие — маленькие, совсем маленькие видения. Когда в Москве забрали отца и я осталась одна в доме, то такая вещь случилась: на письменном столе был медный колоколец, из тех, которые подвешивают коровам в Тироле. И вдруг он поднялся на воздух, зазвенел и упал. Такого дивного чистого звука я никогда…

И хоть Вольф и Наташа признаются друг другу, что то, что они говорили - фантазии, верить им уже трудно, и ты сам становишься захвачен этой игрой воображения - которая и утешает, и защищает. И вот уже и не знаешь, признался ли Вольф Наташе в любви на самом деле - или это ей показалось. И вот уже и не ясно, уж не на самом ли деле она увидела на улице призрак своего отца. Всякое время и всякая погода в рассказе - что сумерки, что солнечный день, что дождь - точны, обыденны, но при том почему-то невероятны. Хотя так и должно быть. Когда ты долгое время переживаешь что-то тяжёлое, мир кажется немного ярче и громче, чем он есть на самом деле. Рассказ Владимира Набокова "Наташа" был написан в 1924 году, а впервые опубликован в 2007 - на итальянском языке.