Отзывы о книге Мандат

Стоит произойти перевороту, революции, смене власти, как наступают смутные времена. Истинным приверженцам проще, они сражаются за идеалы, верят в них. Кто надеется на возвращение старого режима, тот тоже верит. Но когда ты простой обыватель и не знаешь к кому примкнуть, то приходится метаться в поисках правильного выбора: то ли в коммунисты записываться и сводить дружбу с рабочими, то ли царское платье хранить в надежде на возвращение монархии.

Павел Сергеевич. Но вы забываете, мамаша, что при старом режиме меня за приверженность к новому строю могут мучительской смерти предать. Надежда Петровна. Как же тебя предадут, если у тебя платье? Павел Сергеевич. Ну, стало быть, при новом режиме за при­верженность к старому строю меня могут мучительской смер­ти предать. Надежда Петровна. Как же тебя предадут, если ты в пар­тии? Павел Сергеевич. Мамаша, значит, я при всяком режиме бес­смертный человек.

Николай Эрдман обыгрывает ситуацию метаний и заблуждений отдельных граждан, взяв за пример семью Гулячкиных. Павел Сергеевич прикладывает немало фантазии, лишь бы приспособиться, удержаться в новом мире: протирает в матовом стекле дырку-глазок, чтобы быть в курсе творящегося за дверью; старые картины на стенах делает двойными, и «Вечер в Копенгагене» в одну минуты может превратиться в портрет Карла Маркса, достаточно перевернуть раму на оборотную сторону. «Лавировать, маменька, надобно, лави­ровать» - учит сын неразумную мать. Сестру Павла Сергеевича согласны взять в жёны, если в приданое дадут коммуниста. С такой сатирической ноты начинается пьеса. Сюжет незамысловатый, в пьесе важны не события, а изображение попыток "втереться в революцию", стать своими, обезопасить свою жизнь и быт. Взгляды героев обманчивы, как фальшивый мандат, нарисованный Павлом Сергеевичем... События, изображённые в комедии, давно не актуальны, но речь героев настолько своеобразна, что смеяться хочется и сейчас.

Социалистическая революция предъявляет человеку, помимо прочих, одно интереснейшее требование. Ему приходится переосмыслить свои обязанности перед окружающими, позиционировать себя в виде части общественной мозаики. И работать требуется с полной самоотдачей, и с песней ходить на субботники, и не воровать, а наоборот, нести нажитое государству. Чтобы всё это функционировало, нужно какое-то другое человечество! Это ещё у С.Лема Великий Конструктор Трурль проектировал-проектировал, да не напроектировал... Вот и персонажи пьесы Эрдмана в растерянности: как жить при новом порядке?

"Надежда Петровна. Да когда же это старое время придет? Тамара Леопольдовна. Мой супруг мне сегодня утром сказал: «Тамарочка, погляди в окошечко, не кончилась ли советская власть!» – «Нет, говорю, кажется, еще держится». – «Ну что же, говорит, Тамарочка, опусти занавесочку, посмотрим, завтра как»".

А сегодня многие, наоборот, выглядывают в окошко: может, она снова пришла, советская власть... Незадача! Значит, завтра вновь открыть собственное "прачешное заведение" у Гулячкиных, наверное, не получится. А дочь замуж выдавать надо. И ведь без приданого не возьмут: у неё хоть "душа и ресницы хорошие" и "улыб­ка очень к лицу", только "жалко, что она в зеркале не помещается". А приданое где взять при отсутствии частного капитала? К счастью, жених соглашается взять "живностью": просит в приданое... коммуниста! Коммунист в семье, по мнению ушлых Сметаничей, Гуляевых и их единомышленников, - гарантия кредита общественного доверия. И лучшая защита от бытового хамства, например, от Широнкина с кастрюлей на ушах!

"На кого же и уповать, когда в Москве из хороших людей, кроме Бога, никого не осталось!"

Собственный коммунист - ещё надёжнее! Он "всех из мандата перестреляет"!

"Шарманщик. Что же вы ими раньше не обзавелись, барышня? Варвара Сергеевна. Раньше такие родственники в хозяйстве не требовались".

Придётся Гулячкину вступать в партию! Чтоб сестра в девках не засиделась, и чтоб маму не обижать. Смешная пьеса. Ни одного коммуниста на сцене так и не появится, зато будет женщина с бубном и попугаем! И другие, не менее колоритные персонажи:

"Олимп Валерианович. Валериан! Валериан Олимпович. Я, папа. Олимп Валерианович. Посмотри на меня. У меня не очень приличный вид? Валериан Олимпович. Нет, папа, как всегда."

Всех прекраснее, конечно, потенциальный коммунист, Павел Гулячкин. Товарищ настолько увлечён идеей стать, наконец, кем-то... обрести статус! Да не по ошибке, как вот:

"Полковник от роду был близорук, однажды сам себя принял за генерала"

А по-настоящему! Чтоб боялись!

"Товарищи! Я народный трибун. У меня мозоли. Поглядите, какие у меня на руках мозоли. Но это еще что, а вот какие у меня на ногах мозоли, вы себе даже представить не можете".

Параллельно тому, как из бездельника вылупляется Самозванец, Лжелуначарский с мандатом, у кухарки Гулячкиных тоже на улице праздник: на неё надевают платье императрицы, сажают на заряженный пистолет, кроме того, замуж зовут со всех сторон - как в романе, которые Настя охотно читает! А я, знаете ли, всегда говорила своим дочерям: читайте правильные книжки! Что "начитаете", то с вами в жизни и будет! Они не верят, читают Стивена Кинга... Потом вспомнят, что мама говорила, когда разглядят, за что замуж вышли, ну да ладно. Заканчивается всё это удовольствие, пьеса, понятное дело, ничем. Никого не забрали в НКВД, даже попугая. А жаль! После гениального "Самоубийцы" я ожидала Откровения. Драмы. Пусть бы пришли настоящие, героические коммунисты, Гулячкин в платье императрицы наблюдал бы из сундука и от ужаса и осознания собственного ничтожества съел бы все кружева на подоле. Ничего подобного не происходит. Эх! Отобрала звезду, теперь сижу, держу её в руках и сомневаюсь, может, и положу на место. Мейерхольд, он что попало ставить бы не стал! Хотелось бы посмотреть "Мандат" на сцене. Интересно, можно ли его адаптировать под современность? Спрятать в сундук не платье императрицы, а броневик Ильича?..

Тот случай, когда ожидания были богаче, чем результат

Пьеса резко сатирическая, высмеивающая всё и всех. Мир послереволюционного обывателя, для которого все происходящее за окном чуждо и нелепо. Победят большевики - он проживет с большевиками, вернутся старые порядки - и с ними было не так плохо. Не задавайте ему вопрос - "С кем ты?" Он сам с собою, он хочет выжить и ему все равно, только вы скажите, кого безопасно повесить на стенку - портрет бородатого мужчины со странным именем, карла... марла..., говорят, он самый главный у большевиков или все же "Верую, Господи, верую"? Или еще лучше просто "Вечер в Копенгагене"? Вы только скажите, мы повесим Надо выдать засидевшуюся дочь, но родня жениха хочет в приданое коммуниста - мы все сделаем, вам надо коммуниста - запишем ее брата в коммунисты, нужна рабочая родня - мы обеспечим, заплатим сколько надо, вот вам рабочая родня. Только не трогайте нас, мы тихие мы ничего такого не делаем. Наверное, в 1929 году это было смешно. Но сейчас... мне не смешно. Автор что было силы острит, придумываем имена своим персонажам одно нелепее другого, ситуации - одна чуднее другой, кухарка в "платье самой императрицы" в кресле под ковром, а ее еще и водой поливают -ха-ха, а смеяться не хочется.

Самое интересное, я понимаю, если сейчас кто-то решится поставить эту пьесу - это будет бурлескно, искрометно, актеры будут делать многозначительные паузы, диалоги заиграют, зритель будет смеяться. Но послевкусие останется горькое...

Остроумная пьеса с большим количеством смешных выражений. Со  смешными ситуациями сложнее.

Первое действие прошло на ура – бытовуха и диалоги семейства из бывших с участием кухарки и жильца (видно, подселённого по уплотнению бывших). Начало первой пьесы Эрдмана – внятное совпадение с первой пьесой Островского («Свои люди»), но самостоятельное. Пока глаз режет только горшок с молочной лапшой на голове жильца: «А если бы я в этой лапше до смерти захлебнулся?.. По-вашему – это горшок, а  по-нашему – это улика».

Второе действие вроде бы тоже ничего – сватовство других бывших к первым бывшим. Но глаз режет изрядная ненатуральность ситуации с кухаркой, которая послушно долго и терпеливо молча сидит, накрытая ковром, потому что хозяева так спрятали от гостей платье императрицы Александры Фёдоровны, случайно надетое на кухарку. «Настька, не ёрзай. Ты на заряженном пистолете сидишь… Ты тем местом, которым сидишь, не чувствуешь, в которую сторону он направлен? И не дрожи, потому что в нём семь зарядов… Всех перестреляешь». Ковёр на кухарке, кухарка под ковром – явный перегиб насчет правды жизни. Да и само платье Александры Фёдоровны будто для гимназисток здесь придумано, а не для мощной поступи рабочей мозоли. Глупостей же душа не просит. Кстати, кухарка – та самая, которая готова управлять государством, но ей суждено быть управляемой государством.

В третьем действии перегиб правды жизни низводится до полного идиотизма разыгрываемой ситуации. Идиотизм сглаживают жемчужные вкрапления незабываемого и неповторимого послереволюционного языка освобожденных от царизма классов. «Если вы меня за дурака считаете, то вы меня этим удивить не можете». «Дочь у меня барышня кругленькая и ничем осрамиться не может. А если Варюшенька носом не вышла, то она и без носа для супружеской жизни очень приятная». «Я бы на месте Валериана Олимповича просто бы на меня наплюнула».

Конец не приносит катарсиса сюжету. Вот как-то и получилось, что началось заздорово, а потом скатилось в какой-то капустник, бурлеск, буффонаду и кафкианство. Тьфу ты, про Кафку в 1924 году еще никто не знал…

«Простите меня за намёк, мамаша, но вы врёте».

Николай Эрман - ровесник 20 века. В 1924 году, в 24 года, он написал свою первую комедию, "Мандат". Она с успехом шла во многих театрах молодой республики и принесла Эрдману известность.

Это пьеса о жизни обитателей коммунальной квартиры.

Все они сбиты с толку и пытаются, почти вслепую, найти свой путь в изменившемся после революции мире: нужно как-то по-новому вести быт, устраивать семейную жизнь, работать, говорить - но никто из них не хочет меняться внутренне.

Проковырять дырочку в двери, чтобы незаметно поглядеть, кто пришел, повесить портрет Маркса вместо икон, придумать себе "пролетарскую" родню - спасительные копеешные махинации в мире, где на них, выходцев из лавочников или духовенства, идет охота. Жалко этих людей - как будто подпирают падающий дом соломинками.

В а л е р и а н О л и м п о в и ч. Вы его дядя? Ш а р м а н щ и к. С самого что ни на есть рождения. Кончишь, бывало, на заводе работу, ну, значит, сейчас к нему. Сидит это, он, значит, у матери на коленях и материнскую грудь сосет. Ну сейчас вот таким манером из пальца рога сделаешь и скажешь: «Любишь ты, Павлушенька, рабочий класс?» Сейчас же сосать перестанет и скажет: «Люблю, говорит, дяденька, ой как люблю» — и даже весь затрясется. Ж е н щ и н а (после отыгрыша). Уж до чего же он сознательный в детстве был, прямо никакого описания не выдумаешь. О л и м п В а л е р и а н о в и ч. А вы его тоже с детства знаете? Ж е н щ и н а. Как же мне его, голубчика, не знать, когда я ему самая близкая тетка. Б а р а б а н щ и к. Тетя. Мы все тети и дяди из рабочего класса. В а л е р и а н О л и м п о в и ч. Пустяки родственники у моей невесты. Ж е н щ и н а. Бывало, с ним мимо фабрики не пройдешь, так ручками в стенку и вцепится.

Шутки в "Мандате" построены на нелепых положениях, неточной речи, странных стечениях обстоятельств, в которые трудно поверить.

"Мандат" об историческом переходном моменте расскажет больше любого документа, но эту пьесу я ни смешной, ни оригинальной не считаю.

Возможно, потому, что я не могу выделить точку зрения автора - если так себя вести смешно, то как - не смешно? И автор явно никого в пьесе не любит; ни к кому нет ни снисхождения, ни жалости, а так разобраться, в чем эти люди виноваты. Они просто заложники обстоятельств.

Обитатели коммуналки, конечно, люди грубые, обозленные и самолюбивые, но они совсем не дураки, хотя автор их и выставляет дураками.

И потом, зачем персонажам даны такие странные имена, вроде "Сметанич Олимп Валерианыч", "Агафангел" или "Крантик Наркис Смарагдович"? Само по себе смешное имя еще не шутка.

Уж кто написал о смене эпох мудро, сильно и пронзительно - так это Юрий Олеша, в "Заговоре чувств", в те же примерно годы.

Театральный критик в 1925 году подсчитал: зрители "Мандата" смеялись ("взрывы смеха") более 300 раз. А всего-то,кажется, пьеса про мещан, недалеких людишках, что никак не могут влиться в коммунистическое строительство. Чего над ними хахать? Их пожалеть нужно! -Лавировать надобно,лавировать. Мы-не революционеры какие -нибудь, мы-интеллигентные люди... Впрочем,понятно,что других людей пока взять негде. Строить новую жизнь приходится с теми,что в наличии. А у этих,не принявших "новую жизнь", все какие -то мелкие мыслишки. Главный герой-Павел Сергеевич Гулячкин прикидывает ,что "подошло бы мне начальством быть",а мама его всецело поддерживает:-"Ты катаешься,а я молюсь, ну и житье у нас будет!" И потом -Разве у начальства дела бывают? И чтобы жизнь стала таковой, о которой мечтается, нужно всего-то ничего-записаться в коммунисты! -Ничего, Павлуша,туда всякую шваль принимают! А зрители смеялись -более 300 раз... А автор дальше-то совсем РАЗОШЕЛСЯ! Устами этих самых еще не перестроившихся утверждает: -Такая великая страна была-и вдруг Революция! Прямо неловко перед другими державами... -Россию спасал я,отчего же раздевать ее будут другие? -В коммунистическом государстве любви нету,а исключительно одна лишь проблема пола. А герой-то наш Павел Сергеевич Гулячкин вообще размечтался-снова магазин открыть и "торговать под новой вывеской всем,что есть дорогого на свете!" И чтобы мечту свою исполнить, побыстрее коммунистом стать, САМ СЕБЕ мандат выписал, что он есть....Гулячкин и проживает по данному адресу. И копию-послал самому СТАЛИНУ! Ничего Николай Эрдман не боялся еще в 1925 году. А зря... Успокоил себя, что "все люди- не настоящие"! -Да что люди, когда даже мандаты- не настоящие! А когда все перепуганные своей вот-вот исполнившейся "близостью" к коммунистам и последующей сытой жизнью страшно перепугались ареста, то молиться вслух начали: -Меня нельзя арестовывать, у меня дети,вот Тося и Сюся,крошки. А какое-то невзрачное лицо в пьесе под именем Степан Степанович подытожило: - Все мы,граждане,крошки. А Гулячкина- все-таки жаль.Он ведь всех царей громко "паразитами"называл, чтобы в коммунисты быстрее взяли, и мечтал красиво:- За эти слова меня,может быть, в Кремль без доклада пускать будут! И к вечеру у всей компании "харчи"могли стать "чисто пролетарские"...Занавес.