23 сентября 2016 г., 00:00

293

Галина Юзефович: рецензия на книгу «Вилы»

2 понравилось 0 пока нет комментариев 0 добавить в избранное
boocover.jpg
Критик: Галина Юзефович
Рецензия на книгу Вилы
Оценка: r40-green.png


Единственный, с кем можно сравнить Алексея Иванова по огневой мощи, — это, конечно же, Дмитрий Быков. Как и в случае с любым быковским текстом, открывая Иванова, немедленно чувствуешь себя в горячем цеху: воздух ощутимо искрит, а в лицо бьет сильный жаркий ветер. В этом смысле «Вилы» — самая масштабная на сегодня книга писателя в жанре нон-фикшн — похожа прямо-таки на доменную печь. С первой же страницы читателя подхватывает огненный смерч и все дальнейшие шестьсот страниц он обречен наблюдать, как внизу с грохотом и свистом проносятся отечественная история с географией.

Пугачевский бунт появился в творчестве Иванова давно — сквозил в «Золоте бунта», мелькал в «Message: Чусовая», упоминался в «Горнозаводской цивилизации», а в иллюстрированном путеводителе «по пугачевским местам» «Увидеть русский бунт» уже практически вырвался на авансцену. Однако именно в «Вилах» пугачевщина становится полноправным протагонистом — и весьма успешным. Наложив историю самозваного царя Петра Федоровича на просторы от низовий Яика до горнозаводского Урала и от Поволжья до самой Москвы, Иванов максимально эффектно — и эффективно — совмещает две свои любимые «матрицы» (любимое ивановское словечко) — пространственную и временную, пассивно-географическую с активно-событийной. Измерив собственными ногами все маршруты пугачевщины, лично потрогав ковыль на пепелищах и постояв на валу каждого разрушенного мятежниками «транжемента» (так в XVIII веке называли небольшие крепости вроде воспетой Пушкиным Белогорской), Иванов вносит в двухсотлетней давности историю долю здоровой конкретности и персональности, а, значит, и эмоциональной убедительности.

Поначалу, впрочем, «Вилы» напоминают несколько затянувшееся программное эссе. С всегдашней своей пылкостью и страстью Иванов убеждает читателя, что восстание Пугачева — это не одно событие, а сразу множество, поскольку множественным было его восприятие в разных средах. Для башкиров Пугачев был героем национально-освободительной борьбы, татарам он давал надежду на религиозное равноправие, для жителей уральских заводов стал врагом, потому что был естественным союзником местного крестьянства (которое совсем не хотело работать на железоделательных заводах и «горнозаводскую цивилизацию» крепко недолюбливало), для яицких казаков Пугачев оказался знаменем справедливости, а для казаков донских — носителем прямо противоположного идеала равенства. Пугачевщина по Иванову многолика, и потому говорить о ней имеет смысл только в привязке к тем регионам, по которым она прокатилась. Отказ же видеть разницу между всеми этими «пугачевщинами» и приводит к тому, что в отечественном восприятии со времен Пушкина мало что изменилось. «Русский бунт» как казался «бессмысленным и беспощадным», так и кажется, в то время как смысл у него был, да еще какой — просто в каждой географической точке особый.

После несколько оглушающей, но, к счастью, не слишком длинной (порядка пятидесяти страниц) идеологической канонады Иванов меняет стратегию, и с этого момента читать «Вилы» становится жгуче интересно. К капитану Миронову, его дочке и благородному до наивности Петруше Гриневу (а кого еще мы можем навскидку назвать при упоминании пугачевского бунта?) присоединяется целая армия новых — на сей раз вполне исторических персонажей. Героический старик-майор Елагин, до последнего удерживавший Татищеву крепость, а после повешенный бунтовщиками, и его семнадцатилетняя дочка Таня — трагический попротип Маши из «Капитанской дочки»; добросердечный сподвижник Пугачева Максим Шигаев, спасший в бою офицера и потому на первый раз помилованный императрицей; четырехлетний Ваня Крылов, вместе с матерью терпящий тяготы оренбуржской осады для того, чтобы через несколько десятилетий превратиться в величайшего русского баснописца; автор знаменитых пугачевских манифестов (подавать их полагалось только на острие пики или копья) и главный пропагандист мятежного войска 19-летний «грамотей» Ванюша Почиталов… Созданный Ивановым жутковатый мир пугачевщины наливается кровью, обрастает теплыми материальными подробностями, звучит живыми голосами, в нем начинают змеиться и прорастать одна в другу человеческие истории, и — словно бы вопреки изначальной авторской концепции — нарочито раздробленная картина обретает целостность и логику.

Однако — не сказать об этом было бы нечестно по отношению к читателю — так же, как и в случае с документальной прозой Дмитрия Быкова, достоинства ивановской повествовательной манеры являются продолжением (или, если угодно, истоком) ее же недостатков. Длительное пребывание в доменной печи — занятие утомительное. Обилие — не хуже, чем в «Золоте бунта» и «Сердце Пармы» — непонятных слов вроде «сырт» или «кумышка» (без объяснений, разумеется), бесконечное множество концепций и моделей, которые тренированный мозг Иванова умеет производить в поистине промышленных количествах (но в которые не всегда упаковывается собранный им богатейший материал), а главное — постоянный, неудержимый, не всегда объяснимый напор — от всего этого укачивает примерно так же, как, скажем, от быковского «Тринадцатого апостола». Если у вас выносливый вестибулярный аппарат, то вам определенно понравится. Если же нет, то старайтесь потреблять дозированно — но все же не отказывайтесь от «Вил» совсем: не всякий же день удается полетать над отечеством в огненном смерче.

Источник: Meduza
В группу Рецензии критиков Все обсуждения группы

Книги из этой статьи

2 понравилось 0 добавить в избранное

Комментарии

Комментариев пока нет — ваш может стать первым

Поделитесь мнением с другими читателями!