Летопись Тэлы

40

Шёл по улице отряд —
триста гопников подряд.
А навстречу шёл монах —
иероглиф на штанах.

История Бесподобного Мо

Ох, давно, в былую пору,
двести с лишним лет назад
он один ушёл на гору,
а ведь был весьма богат.

На ухоженных равнинах
ели рапс его стада.
Пели нежно херувимы.
Шелестела борода.

Много жён, рабов и злата
в доме было у него.
Быть здоровым и богатым
это, братцы, о-го-го!

Всё в порядке. В неге тело.
Добрый ангел за плечом.
Но всегда ему хотелось
«и чего-нибудь ещё».

Что другим души отрада
и услада для очей…
А ему чего-то надо
непонятного. Зачем?

Вот он в горы и убёг.
Острой щепкою намёк
больно голову свербил
изо всех оккультных сил.

***
А в горах открываются виды.
Повсеместные кедры растут.
Забываются боль и обиды
только тут, только тут, только тут.

А в горах не шныряют проныры.
Не играет над ухом гобой.
Только звёзды и чёрные дыры
над тобой, над тобой, над тобой.

А в горах дефицит кислорода
и пригодных для жизни пространств.
И течёт в океан небосвода
дым костра, дым костра, дым костра.

А в горах вероятность большая
всесторонний подъём испытать,
и вокруг, никому не мешая,
полетать, полетать, полетать.

А в горах-колыбелях истоки,
и отсюда сквозь тысячи стран
H2O попадает в итоге
в океан, в океан, в океан.

А в горах, как ни глянь, панорамы.
Там, за кончиком носа лица
исполинские снежные храмы
созерцай, созерцай, созерцай.

А в горах всё вам нужное рядом:
лунный холод и солнечный свет.
И знакомое что-то от взгляда
ускользает-ользает-зает…

***
Вот в таких непригодных условиях
оказался баловень смутной судьбы.
Свёл покрытые инеем брови: «Эх,
не скопытиться бы.

Для начала шалашик построить бы надо
возле этой пещеры вот,
в которой укроюсь от камнепада
и прочих невзгод.

Знал бы Крейцнер, он же товарищ Крузо,
какова жизнь над уровнем моря,
соскользнул бы медузой в лузу
паники, страха, тоски и горя.

Здесь, конечно, тоже есть козы,
но поди на склонах щербатых поймай их.
Вон они нюхают воздух,
круторогие, как трамваи.

Каждый дурак может сидеть под пальмами,
пить ром, есть кокосы
с попугаем в компании
перьеволосым».

Такие мысли не могли роиться
в голове героического ушедца,
потому, что Робинзон ещё не родился.
На высотах некуда деться

от себя. Только ты и шалашик,
и простор, утыканный шпилями,
и орлы приветственно машут
тебе специальными крыльями.

***
Посиди и подумай,
а когда надумаешь,
можешь спуститься
с гор на ружу

иного трюма,
на манеж
зрителям лица
париком рыжим

осветить.
А пока попрей-ка,
мыслям назойливым
ставя блоки.

Не финтить!
Ты ж не канарейка.
Подотри сопли.
Возьми себя в руки.

Неудобно
сидеть на скалах?
Замерзает
пятая точка?

Твой автобус
придёт не скоро.
Что мерцает?
Не электричка.

Так что ждать не имеет смысла,
как и вдаль шкандыбать по шпалам.
Посиди, вспоминая риса
вкус, ставший твоим кошмаром.

***
Металась в суетах икра
теряясь в различиях тел.
Внизу проходила игра.
Но он за игрой не смотрел.

С высоких нагорных трибун
аскет не судил, не болел,
подобно большому грибу
широкою шляпой белел.

Две сотни прошло уже лет,
как зимний урезанный день,
мелькнули лучом в хрустале.
Когда ты никто и нигде —

от времени освобождён,
живёшь под присмотром светил.
С полуторным посохом он
по кручам бесстрашно ходил.

Тропа вдоль скалы, а с торца
не стёрта потоком годин:
«Здесь был Человек, сын Творца
(порядковый номер один)»

– красивая надпись. Стоял
аскет, протирая глаза.
В синице зенита сиял
орёл, как в ресницах слеза.

Со скал, никуда не спеша,
отшельник немедленно слез.
Спокоен, лишён багажа,
спустился на землю с небес.