Летопись Тэлы

© Виктор Оден, 2016

© Константин Михайлович Кондитеров, иллюстрации, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1

Немая тьма и полный штиль.
В Начале было всё едино.
Спокойно цело невредимо.
Без направляющих светил.

Ни сна, ни выдоха, ни вздоха,
ни дня, ни ночи, ни зима,
ни лето. Вечная эпоха.
Как монолит – немая тьма.

И в этой тьме открылось око
среди прозрачной пустоты.
Из мысли, звука, взгляда, слога
возникли зыбкие черты

едва заметных крыльев ветра,
прожилки в зеркале воды,
туман рассеянного утра,
существ невиданных следы

среди неясных очертаний,
под шум невнятных голосов
встречавших рай нестройной рани,
как долгожданный новый сон.

В плену пронзающего взора
порхали складки пелены,
сплетались линии в узоры
беспечно-радостной весны.

В упругой светопаутине
в восторге пой, танцуй, играй,
ваяя плавно в мягкой глине
нестройной рани странный рай.

2

Боль ударила в литавры
как волну с волною шторм,
и ритмичные удары
сбили в хор структуру форм.

Знак стал жестом, слог стал словом.
Боли крик и тишина
на незыблемой основе
ткали наши имена.

Бой огромных барабанов.
Битва воющих ветров.
В буйном рёве ураганов
шум и ярость гневных слов.

Буря пела и дробила
всё в гудящих жерновах,
в завершённые стропила
прессовала лёгкий прах,

цепи крепкие ковала,
пыль и мглу свивая в плеть
в центре огненного шквала,
вихря злого посередь.

В схватке радость клокотала.
Вспышек ярких чередой
зев горящего оскала
хохотал наперебой.

Быстрой молнией во мраке,
стержнем в круге буруна
на невидимой подкладке
проступали письмена.

3

Над землёй парила радуга.
Пели птицы на ветвях.
По стволу струилась патока,
исчезавшая в корнях

зеленеющей смоковницы,
уходящей ввысь и вниз.
У корней её нора лисы,
меж ветвями – гнёзда птиц.

По околице – окружности
тут и там, и там и сям
разных видов и наружности
копошится живность вся.

Светит с неба солнце яркое.
Поливает почву дождь.
Антилопы ходят с яками.
Вьётся мошка. Скачет вошь.

Пьёт орёл прохладу неба ли,
рыба ль мечется икрой,
возрождённые из небыли
все так заняты игрой,

что отвлечься им едва ли бы
здесь удастся. Белый снег
вяло стряхивают Альпы.
Море лижет знойный брег.

Чешуёй холодной Ладога
переливчато кишит.
И нечаянная радуга
чешет спину о зенит.

4

Сидел Человек у огня в львиной шкуре
и палочкой что-то в песке рисовал,
надбровные дуги угрюмо нахмурив,
поскольку без женщины он тосковал.

И вдруг из-за рядом стоящего древа
босая ему показалась нога,
и вышла прекрасная юная Дева
вдвойне дорогая, поскольку нага.

Сидел Человек на песке в изумленье,
открыв исковерканный радостью рот.
Он это чудесное очень мгновенье
запомнил, как, впрочем, и весь эпизод.

Теперь если он уходил на охоту,
то Дева его с нетерпеньем ждала,
горшки обжигала, скрывая зевоту,
лепёшки из дикой пшеницы пекла.

А он, чтоб добыть ей побольше, старался.
Со стрелами лук и силки мерковал.
И соком растения шкуры покрасив,
смотрел на лица её нежный овал.

Она же хранила очаг, и, готовя,
однажды смешала горшок молока
с горшком изумительной зебриной крови.
Он выпил напиток в четыре глотка.

Под сенью стоящего рядышком древа
в согласии радостном длили свой век
нагая прекрасная юная Дева
и ловко охотящийся Человек.

5

И жир животных они приносили Огню.
И Огонь радовался и горел без дыма.
Второго года к первому дню
родилось у Девы три сына.

И муку из зёрен приносили Огню.
И Огонь радовался и горел без дыма.
Второго года к первому дню
родилось у Девы три сына.

И смесь благовоний приносили Огню.
И Огонь радовался и горел без дыма.
Второго года к первому дню
родилось у Девы три сына.

Сына в честь Грома назвали Агу,
и Дева его на руках носила
от очага к двери и обратно к очагу.
И был в нём разум. И была в нём сила.

Сына в честь Солнца назвали Уга,
и Дева его на руках носила
от очага до двери, от двери до очага.
И был в нём разум. И была в нём сила.

Сына в честь Ветра назвали Гуа,
и Дева его на руках носила
под скрип двери, под треск очага.
И был в нём разум. И была в нём сила.

Когда подросли они, научил Человек
сыновей всему, что сам умел.
И ходили вместе сыновья по траве —
три лука, двенадцать стрел.

6

Благоуханно свежи были ночи,
горели звёзды тлеющих углей,
и родились четыре дочери
у Человека с Девой на земле.

Кто может быть стеснительней и кротче,
кто может быть нежнее и милей,
кто может быть доверчивей и проще
по самой строгой внутренней шкале?

Они – алмазы между разных прочих
недрагоценных будничных камней.
Ничто не в силах смять и опорочить
красу и прелесть в девственной стране.

Ясны поступки, и слова, и очи.
Тревоги нет и тени на челе.
Подобны зорям стороны восточной.
Чисты, как пена западных морей.

Их речь тиха, но смысл её отточен.
Сестра. С сестрой. Сестрою. О сестре.
Цвет ровный лиц и скат овалов сочен
как жар огня, застывший в янтаре.

В их свите лев, орёл, телец и кочет,
медведь и страус, вепрь и олень,
и каждый ждёт, и каждый очень хочет
быть ближе к ним и быть на их столе.

Мать любовалась, любовался Отче,
и становились мягче и добрей.
И набухали на деревьях почки.
И колосился в поле лук-порей.

7

На охоту отправился рано утром
Человек по лугам, степям, лесам.
Шёл вброд по Рейнам и Брахмапутрам,
и вот гора, поднимающаяся к небесам.

По неровному склону взошёл на вершину.
Присел отдохнуть среди облаков.
Глядел на полуденные долины,
лежащие внизу далеко.

И узрел мощь, красоту и величие,
шутку, подсказку, ловкий трюк.
И не видел различия
между собой и тем, что вокруг.

Скал суровых протяжные мысли читал он.
Считал редкий пульс валунов,
всегда грозящих сплошным обвалом
ринуться на ущелья дно.

Одинокой птицей летел за ветрами.
Змеёй в расселине, извиваясь, полз.
Лучом солнца в хрустальном храме
звенел. Винограда гроздью рос.

Не принёс добычи Человек с охоты.
Но с тех пор знанием сиял его лик.
Он спрашивал сам себя: «Кто ты?»
И отвечал: «Света блик».

Глядя на него, тревожилась Дева,
не сошёл ли Человек невзначай с ума.
От недосыпа или перегрева
не потерял ли разум её примат.

8

Кто-то ушёл на юго-восток.
Кто-то ушёл на юг.
На северо-запад чей-то лёг
путь. Колчан и лук

были у каждого за спиной,
юность и отчий дом.
Что ты? Куда? Зачем? Постой!
Молча идут втроём,

только в разные стороны. Шаг
направляют они
туда, куда стремится душа,
судьбы куда вьётся нить.

Благословляет седой отец.
Плачет родная мать.
Только вперёд под стук сердец.
Посох, бурдюк, сума.

Вперёд по пенным волнам морей,
вперёд по хребтинам гор,
по течению быстрых рек
страху наперекор.

В неизвестность, за край, за грань,
прочь от знакомых мест.
Как-то нас встретит глухомань?
Ну да свинья не съест!

Мы и сами – на зубе клык
в каменных жерновах.
Через пустыню, тайгу, тростник
пройдём не увы, не ах.

9

Уга и сестра его Афа,
пройдя мимо разных чудес,
в саванне встретив жирафа,
решили: «Останемся здесь.

Мы, правда, немного вспотели
от этой ужасной жары,
зато нас не тронут метели.
не будут кусать комары.

Слегка обомлев от масштаба
лукавой природы затей,
в прохладной тени баобаба
родим загорелых детей.

Построят они пирамиды
себе в результате труда,
чтоб в будущем разные гиды
туристов водили сюда.

Мы станем курчавоволосы
и от пигментации кож
черны. Будем кушать кокосы,
бананы и финики тож.

Агу увлечётся сафари —
летальной игрой со зверьём.
Не ведали здешние твари
дела человека с копьём.

И Афа рождённых на воле
различных зверей приручит,
чтоб куры, коровы и кроли-
ки жили поближе к печи».

10

Гуа и Аза постепенно,
преодолев свой путь пешком,
пришли вдвоём в страну степей: nom
terra steppen.com

Здесь птицы видят с горной кручи
вседневной пасторали быль,
и ходят табуны, как тучи,
топча копытами ковыль.

Храбрец Гуа и Аза тоже
поймут, что будущее здесь.
От солнца пожелтеет кожа,
а ветер сузит глаз разрез.

Основой всех перемещений
послужит тихий ход скота.
Над круглой юртой в час вечерний
раскроет звёзды высота.

Изобретут кунг-фу и порох
потомки Азы и Гуа,
и упомянет в разговорах
дела их Мэлор Стуруа.

Прижмёт Конфуция к татами
искусный мастер Лао-Цзы.
И будут прыгать вверх ногами
крестьяне в чистую Янцзы.

В дугу согнут посевы риса
строй позвонков народных масс.
Отправит опий за границу
Кэндуна выспренный савбвас.

11

Лишь прихоть бесплотной мечты привела пионеров
в страну бесконечно-зелёного древнего леса,
упорного брата Агу и сестру его Эру
к зерцалам холодных озёр и полям геркулеса.

Агу молвил: «Хватит идти нам. Чего ещё надо?
Растут в изобилии клюква, черника и шишки.
А в долгие месяцы холода и снегопада
есть рыба в ручьях и в берлогах уснувшие мишки.

Из брёвен составлю квадрат пятистенного сруба,
а рядом построю обширную общую баню».
«А я приготовлю горячего сытного супа,
ответила Эра – А также опяток в сметане.

Пусть дебри лесные, казалось бы, непроходимы,
и листья остры у стоящей в болотах осоки,
зато у нас будут рождаться сплошные блондины,
известны простой прямотой, стройны и высоки.

И утлых судов в небо мачты сосновые вперив,
взмывая над бездной пучин на волне восьмибальной
из крови и плоти налепят огромных империй.
Взметнётся Эзопов ампир в Вавилоне глобальном».

так думала Эра и грозный Агу мощнорукий,
что ведал повадки звериные, тайные тропы.
Ему сшила Эра из кожи животного брюки.
А он ей надёргал душистый букетик укропа.

В низине туман. Кабаны как опята в сметане.
Плетут паутину судеб беспокойные Парки.
Сегодня местами дождливо и ясно местами.
Устами едва шевеля, спят патриархи.

12

А Рита осталась с отцом и матерью,
в личную жизнь неспроста не вышагнув.
Повесила у себя над кроватью
довольно странную вышивку,

в узоре которой диковинном
потеряться могли бы
даже бывалые братцы Коэны
и бородатые мудрецы Магриба.

И однажды ночью она явилась
сёстрам и братьям во сне безвыходном,
как чудесный лечебный вирус,
из тьмы и молчания выкованный.

С непередаваемой интонацией
взглянула в глаза, обращённые внутрь.
Прошла по извилинам воздушной грацией,
не задевая внутричерепную утварь.

Вдохнула в полушария головного мозга
то ли мысль, то ли неясное воспоминание.
По позвоночника гибкому посоху
скользнула, воспламеняя

горизонты в садах Морфея.
И, окружённое горизонтами, строго посередине
возникло нечто, становясь крупнее,
похожее на Гарри Гудини,

только из сжиженного металла,
охваченного двойным припоем.
Когда родня наутро встала,
конечно, никто ничего не помнил.

13

Однако с тех пор
рисовал натюрморт
кто-то.
А кто-то ноту

извлекал из струны
такой глубины,
что выли
собаки в мыле.

А какой-то мастак
решил: «Ну, раз так,
оду
спою я народу!»

И действительно спел,
но уйти не успел,
сжатый
толпою шаткой.

В общем, русло искусств
дало выход для чувств
вида
и индивида.

И зовётся творцом
и глядит молодцом
гений
в геенне мнений

на вершине горы,
что из тартарары
растёт
к облакам мигрени.