Глава 6. Ужин откровений
– Наконец-то. Ты заставила меня поволноваться.
Открываю глаза и вижу перед собой чье-то лицо. Пухлые губы, миндалевидные карие глаза, широкие скулы. Я уже видела где-то эту копну вьющихся рыжих волос.
– Ты кто?
– Не волнуйся. Здесь ты в полной безопасности.
Точно. Это та рыжеволосая девушка из кафетерия. Откуда она взялась? И как связана с Блэквудом и всей этой историей?
– Где это здесь?
– В пятнадцати милях от Салиды, штат Колорадо.
Салида? Это же в трех часах езды от Уинтер Парка. Какого черта я здесь делаю?! Опускаю голову и понимаю, что лежу на кровати. По грудь натянуто бордовое покрывало. Над лицом бархатным облаком нависает балдахин. Что это все значит?
– Вот. – Незнакомка протягивает мне чашку. – Выпей это.
Сквозь высокие арочные окна просачивается свет. Учитывая его яркость, сейчас далеко за полдень, а я даже не помню, как наступило утро. Меня отключило, как по щелчку. Черт-бы-его-побрал-Блэквуд что-то сделал со мной!
– Что это?
– Отвар. Поможет восстановить силы.
Заметив, как я с опаской поглядываю на мутную жидкость, девушка тотчас делает глоток, но ее усилий недостаточно, чтобы пробудить мое дремлющее доверие. Еще не хватало, чтобы меня чем-то опоили.
– Ладно, как хочешь. – Отставляет она чашку на прикроватную тумбочку. – Что ж, меня зовут Мирилин. Приятно познакомиться. Моров здóрово тебя задел. Я предлагала сделать инъекцию, но Старейшина не позволил. Пришлось обойтись мазью. А потом рана постепенно сама начала заживать, причем довольно быстро. Наверное, ты и впрямь особенная. Мы опасались преследования, но моровы пока не вышли на твой след. Так что у нас есть время, чтобы…
– Где я? И почему меня преследуют?
– Не бойся. Теперь, когда ты в поместье Ле Блана, все хорошо. Мне ты можешь доверять.
– Доверять? Да я Блэквуда едва знаю. Тебя я вообще вижу второй раз в жизни.
Мои слова стирают с ее лица улыбку. Она качает головой, словно отгоняет какую-то мысль и снова поворачивается ко мне.
– Это все шок. Тебе нужно отдохнуть.
– Подожди, – но Мирилин уже на полпути к двери, – что я здесь…
– Я зайду за тобой в шесть, чтоб мы успели подготовиться, а пока постарайся еще поспать.
Не успеваю возразить, как дверь захлопывается снаружи. Как громко… Или это у меня голова раскалывается? Отдергиваю покрывало и поднимаюсь. Плечо пробирает тупая боль, спину ломит. Мне стоит немалых усилий удержать равновесие. Кажется, я и вправду неплохо ушиблась. Хватаюсь за изножье кровати и не спеша осматриваюсь. Интерьер комнаты, в которой я оказалась, не похож на дома Уинтер Парка. Тяжелые комоды из темного дерева, резная кровать с позолоченными завитками на стойках, гардины с ручной вышивкой, инкрустированные панели с перламутровыми вставками. Надо же! Словно проснулась на пару веков раньше. Похоже, я попала к кому-то состоятельному. И этот кто-то – большой любитель антиквариата. И что я вообще здесь делаю?
Перед глазами проплывают пятна. Присаживаюсь на постель, рассматривая узор на шелковом ковре. Нужно успокоиться и все обдумать. Но как, если я не знаю ни где нахожусь, ни зачем меня сюда привезли, ни надолго ли? Засунуть человека в машину и увезти в неизвестном направлении! Похоже, у Блэквуда серьезные проблемы с головой. А еще говорят, что я чокнутая. При мысли о нем руки невольно сжимаются в кулаки. Я знаю его меньше месяца, но сама мысль о нем отзывается практически болью в груди. За последние пару дней произошло слишком много событий, и каждое из них связано с ним. Кто он такой и почему так нагло вторгся в мою жизнь?
Но сейчас главное не это, а как отсюда выбраться. Пытаюсь сосредоточиться – безрезультатно. В голове густое месиво из страхов и воспоминаний. Неспешно плетусь к окну и выглядываю. Сквозь солнечные лучи проступает широкий двор, окруженный высокой зеленой изгородью. Между фигуристыми кустарниками возвышаются мраморные статуи, светло‑лиловые цветы образуют широкие, ковровые клумбы. В центре двора вздымается трехъярусный фонтан, а перед подъездной площадкой стоит женская статуя с поднятой кверху рукой. Это уже не двор, а целый дворцовый парк. По обе стороны виднеются стены особняка. Учитывая состояние камня, можно предположить, что здание старое. По стенам разрастаются ползучие растения, захватывая щупальцами фасад. На линии крыши виднеются заостренные пики шпилей – отрывистые штрихи на фоне бумажно-белого неба. Подобно когтям неведомого зверя они вздымаются над почернелыми зубьями черепицы, нагоняя страх на каждого, кто осмелится вторгнуться в эти заслоненные кованым ограждением владения. В том числе и меня.
Довольно устрашающе, но по-своему красиво, правда не настолько, чтобы остаться. Мое окно на третьем этаже. Спрыгнуть не получится. В голове хрустальным колокольчиком звенят слова Мирилин: «Я приду вечером». Черта с два я буду томиться здесь, как цыпленок в собственном соку, ожидающий торжественной подачи. Раз никто не хочет объяснять, что происходит, я сама это выясню.
Пара шагов, поворот ручки, и я выскальзываю из комнаты. К моему облегчению, охраны возле двери не оказывается. Как и дальше по коридору. Что ж, либо они меня недооценивают, либо знают, что мне не сбежать. Лишь в холле замечаю двоих охранников, но успеваю проскользнуть мимо незамеченной. Сворачиваю в узкое ответвление коридора, надеясь выйти прямо к улице. Правда, что делать дальше?
Вдоль стен через каждые пять шагов проскальзывают двери. Так узко. Что может быть в таких маленьких комнатах? Коморки, кладовые, гардеробные? Ноздри улавливают терпкий запах гари. Похоже, где-то неподалеку разожгли камин. Коридор резко переламывается поворотом, и я выхожу к развилке. Налево или направо? Что ж, придется действовать наугад. Сворачиваю вправо, когда слышу, как из глубины прохода доносятся шаги. Черт!
Вжимаюсь спиной в стену за поворотом. Вдали слышится отрывистый кашель охранника. Если пройдет прямо – я спасена. Если свернет – мне конец. Кто знает, как они поступают с беглецами? Может, меня будут пытать. А у меня даже оружия нет. Звук размеренной походки приближается. Совсем близко. Прирастаю кожей к стене, в надежде, что это спасет меня от печальной участи. Пару метров, два, один и… парень с пепельными волосами проходит прямо. По спине прокатывает облегчение. В этот раз мне повезло.
Собираюсь свернуть за угол, когда из-за двери неподалеку доносятся приглушенные голоса. Что это? Один баритон узнать нетрудно: Блэквуд. Но с кем он разговаривает? По низкому тембру понимаю, что его собеседник – мужчина, и он явно недоволен.
– … неоправданный риск. Она не готова!
– Другого выхода не было, мессир, – защищается Блэквуд. – Произошло нападение. Требовалось эвакуировать ее в безопасное место, чтобы нивелировать риск повторной атаки.
– Полагаешь, нынче эта раненая, перепуганная девица в состоянии постичь всю тяжесть возложенного на нее предназначения? Негоже подвергать ее такой напасти! Это может плохо отразиться на ее крови! А если она сорвется раньше времени? Ты представляешь, как на это посмотрит Верхориат?
По голосу второго ясно, что он намного старше Блэквуда, причем не только по возрасту, но и по статусу.
– Теперь она везде в опасности, мессир. Рано или поздно моровы снова придут за ней.
– Придут, – голос незнакомца понижается. – И не только за ней. Уж не сомневайся.
О чем они? Что за «Верхориат»? Ничего не понимаю. За дверью повисает тяжелая пауза. Невольно подхожу ближе и заглядываю в щель. В узком просвете вижу бледное на фоне пылающего камина лицо Блэквуда. Голова склонена, глаза опущены. Его почтительный вид заставляет задуматься, а не его ли это брат-близнец, который располагает куда большим запасом совести и уважения к окружающим? Напротив него – мужчина с каштановыми волосами и проседью, нависает над ним, словно статуя.
– Двенадцатую необходимо сохранить, – переходит на шепот незнакомец. – И раскрыть прежде, чем они доберутся до нее. Это понятно?
– При всем уважении, мессир, но она не поверит. Мне она не доверяет.
– В таком случае сделай так, дабы доверяла. – Мужчина потирает затылок. – Без нее нам лекарство не отыскать, а сделать это надобно любой ценой. Я даю тебе свободу поступать, как сочтешь нужным, лишь бы достичь главной цели. Без доверия не бывать союзу. Надеюсь, это не нуждается в подробном изложении.
– Нет, – склоняет голову Блэквуд и спустя время добавляет: – мессир.
Похоже, мысль о «союзе» со мной ему не нравится. Что ж, взаимно. Я бы тоже не вынесла ни дня с тобой, Блэквуд, мерзкий ты грубиян и похититель невинных девушек. Поэтому лучше мне убраться отсюда, пока не поздно. Убедившись, что за поворотом никого нет, сворачиваю налево. Коридор тянется вперед узкой лентой, освещаемой лишь позолоченными лампами. Иду осторожно, стараясь не шуметь, когда через пару десятков шагов замечаю узкий проем с лестницей, ведущей вниз. Возможно, к главному выходу. Отлично! Еще немного, и я…
– Куда-то собралась?
Резко поворачиваюсь и натыкаюсь на Блэквуда. Черт! Наверное, заметил меня у двери. В свете зажженных ламп замечаю сверкнувший в его ножнах кинжал, и невольно отодвигаюсь.
– Хотела осмотреться.
– Тебе не разрешено выходить. Живо в свои покои.
Он хватает меня за локоть и толкает в противоположную сторону.
– Отпусти!
– Стойте!
Из коридора выныривает светловолосый парень, тот, от которого я недавно пряталась за углом.
– Сир!
Это он к Блэквуду так почтительно обращается? Из него такой же сир, как из меня первая леди США.
– Прошу простить. – Его голова склоняется в поклоне. – Старейшина велел подготовить гостью к приему.
– Сейчас?
– До ужина остался всего час, сир.
Блэквуд смеряет парня змеиным взглядом с ног до головы, словно ищет, куда бы больнее укусить. На секунду мне показалось, что я слышала тихий, недовольный выдох, но спустя время «сир» демонстративно отворачивается, словно тот не достоин его внимания. Кивок в знак благодарности, и мой спаситель уводит меня в неизвестном направлении, мимо многочисленных комнат-близнецов.
– Кто ты?
Быстрый взгляд холодно-васильковых глаз, волосы цвета слоновой кости, серый свитер, черные брюки. По сравнению с остальными он не кажется опасным. Но первое впечатление бывает обманчиво. Мне ли не знать.
– Куда ты меня ведешь?
Незнакомец подводит меня к двери в конце коридора и останавливается, положив руку на позолоченную ручку.
– Кто-то мне объяснит, что здесь происходит?
– Послушай, – медлит он, тщательно подбирая слова. – Я понимаю, ты напугана, но никто тебя не тронет. Мне велено проводить тебя в ванную. Внутри есть чистая одежда и все необходимое. После я отведу тебя к Старейшине, и он все объяснит. Боюсь, это все, что мне позволено сказать.
На его лице мелькает что-то похожее на извинение, но исчезает слишком быстро, чтобы я успела в этом убедиться.
– Пожалуйста, не задерживайся. Ужин совсем скоро.
Заставляю себя кивнуть и дергаю за ручку. Ничего не понимаю, и с каждой минутой здесь, нити моего благоразумия лишь сильнее запутываются.
В ванной в викторианском стиле, размером с мою спальню, меня поджидают чистая одежда, всевозможные средства гигиены и несколько старинных хрустальных флаконов с вытянутыми горлышками, назначение которых мне неизвестно. Быстро умываюсь и привожу в порядок волосы. Не потому, что есть куда спешить, а потому, что хочу поскорее узнать, зачем я здесь. Подхожу к комоду у готического зеркала с золотой рамой и беру сверток одежды. Им оказывается карминовое платье с поясом-бантом на талии. Изящно, даже слишком для обычного ужина. Нехотя переодеваюсь, поправляю драпированные рукава на плечах и направляюсь к двери.
– Я готова.
Парень осматривает меня и кивает в сторону коридора. Вопросов больше не задаю: от него ответов все равно не добиться. Зато их может дать мужчина, поджидающий меня в банкетном зале. На вид ему около пятидесяти, но мягкие черты молодят на пару лет. Заметив меня, он жестом приглашает на свободный стул справа.
– Ты, надо полагать, проголодалась?
Отрицательно качаю головой. Он улыбается.
– Прошу, не стесняй себя. В еде мы нужды не испытываем.
Охотно верю. Стол действительно битком заставлен: многоярусные блюда с выдержанными сырами, тарталетки с икрой, мясные деликатесы, фрукты, уложенные, как часть экспозиции. В конце длинной столешницы вижу гроздья темно-красного винограда и фаршированного фазана. Или это куропатка? Рядом с блюдом блестит начищенная жирандоль, отражая свет россыпью искр. Если бы не учебники истории, я бы даже ее названия не знала.
– Или ты предпочитаешь что-то более утонченное?
Не успеваю оглянуться, как перед лицом словно из воздуха появляется тарелка. На самом деле ее подал… не знаю, как его называть. Тот парень в странной одежде, которая представляет собой сочетание светлого костюма с высоким воротом и сюртука. На самом же хозяине не менее старомодный костюм угольно-черного цвета с заправленным под жилетку галстуком-бантом. Очень изящно. Для светского вечера девятнадцатого века, но не для современного ужина. Кто вообще в наше время так принимает гостей?
Мужчина жестом приглашает приступить к еде, но я не спешу брать в руку вилку. После того как Блэквуд силой привез меня сюда, у меня нет желания давать им повод себя травить.
– Твои волнения не беспочвенны, но излишни. – Морщинистая рука подносит кусочек мяса ко рту. – Спешу заверить, тебе не о чем тревожиться.
На свой страх следую его примеру. Если собираюсь выбраться, мне понадобятся силы, а отказ могут принять за оскорбление. Не хочется испытывать терпение человека, окружившего себя целой армией охраны. Утиный жир заполняет рот, наслаивая на язык вкус пряностей.
– Magret de canard au vin jaune. – Отпивает из изящного бокала хозяин. – Утиная грудка в соусе из желтого вина – мое любимое блюдо, особенно со сморчками. У них поистине незабываемый…
– Вы ведь не о французской кухне меня позвали поговорить.
Мужчина прерывается, и я уже начинаю жалеть, что мой язык живет своей жизнью.
– Твое нетерпение понятно. У тебя есть вопросы, которые жаждут отыскать ответы. Что же, я постараюсь их удовлетворить.
Мне не по себе от того, как он связывает слова. Краем глаза замечаю стражника в углу и еще двоих у массивной входной двери, с изогнутыми кинжалами на поясах. Изогнутых, утонченных, как и все убранство особняка. Среди них Блэквуд, подпирающий стену, будто его главная задача – не дать ей упасть.
– Мое имя Кристиан Ле Блан, а это – моя свита. – Он указывает рукой на людей у стены. – По воле Провидения8 ты ступила на земли нашего родового поместья. То, что я расскажу, трудно уяснить и еще труднее принять, ибо вера исходит из понимания. Чтобы постичь истину, ты должна откинуть предрассудки и узы скептицизма.
Почему он так говорит? Ему что, сто лет?
– Я и мои подопечные представляем редкую касту сангвина́ров, чья физиологическая особенность выделяет нас среди прочих. Сказанное касается генетических мутаций в структуре крови, кои обуславливают перемены в устроении тела.
Я удивленно моргаю. Значение всех слов по отдельности мне знакомо, но вместе они складываются в нечто совершенно туманное.
– В нашем организме присутствует особый фермент ферматоницин, – продолжает неспешно он, – участвующий в синтезе альфа- и бета-цепей гемоглобина. Его недостаток приводит к дефициту кислорода и кислородному голоданию. Последствия подобного изъяна тягчайшие: спазмы, приступы, удушье и в конечном итоге – la mort.
Выражение моего лица тотчас побуждает его добавить перевод:
– Смерть. – Его пальцы обхватывают ножку бокала с вином и подносят его к морщинистому рту. – Посему наш организм не способен к самостоятельному существованию. Издревле сангвинары нуждаются в донорской крови. В наши дни сиринити прибегают к инъекциям, ненадолго восполняющим запас кислорода в клетках. Процедура эта простая, но рискованная, ибо для нее требуется не лекарство, а кровь.
– Кровь? – Опускаю пустую вилку на стол, она до сих пор почему-то была у меня в руке. – Животных?
– Malheureusement, non9. Животная кровь несовместима с человеческой и вызывает гемолитическую реакцию. Много веков назад сангвинары по незнанию использовали ее от безысходности, но выживали единицы.
– То есть вы используете… чело…вве…ческую кровь? Как… вампиры?
– Отнюдь нет. – Мягко улыбается он. – Вампиры – мифологические существа, в то время как мы – настоящие и происходим из древнего, благородного рода...
Благородный род? Больше похоже на какую-то секту.
– …подразделяющегося на две касты. Наша община носит название сири́нити. Инъекции человеческой крови – это наше главное изобретение. Они помогают крови снова снабжать ткани кислородом, но, увы, их эффект крайне быстротечен.
По спине невольно пробегают мурашки. Использовать кровь для выживания? Они все здесь, похоже, свихнулись.
– Вопреки всем рискам, инъекция оказывает подлинно удивительное влияние: обновляет клетки, запускает процессы регенерации. Благодаря ей сиринити в буквальном смысле продлевают жизнь.
Точно секта. Авария, похороны, теперь – секта. Молодец, Блум. В этом месяце тебе точно везет.
– И где вы берете эту кр…
Язык запинается, но продолжать и не нужно. Мужчина и так понимает, что я имела в виду. Как он сказал его зовут, Кристиан?
– Бога ради. – Взмахивает он рукой так легко, будто рассеивает невидимое облачко пыли. – Ты ведь не думаешь, что мы выкачиваем кровь из мирных вилланов? За окном двадцать первый век – век прогресса, вселенских упрощений и банков крови. Состоятельный человек вполне может разжиться подобным учреждением, что я и учинил, учредив «Американский Красный крест».
– Вы являетесь владельцем одной из самых крупных донорских организаций в стране? Я думала, ее создала медсестра Клара Бартон.
– Согласно официальным источникам. На самом деле нынешний руководитель – мой давний camarade10, который принял на себя сие обременительное поприще. Впрочем, не он один – множество достойных людей ныне служат делу сиринити.
– Тогда зачем вы мне это рассказываете? Вы же не собираетесь…
– Ни в коем случае. Тебе, дитя мое, ничего не грозит.
Четверо охранников за спиной говорят об обратном. Говорю ему, что до сих пор не понимаю, почему я здесь. Блэквуду это не нравится. Даже с расстояния десяти метров замечаю, как напрягаются его плечи.
– Не случалось ли тебе замечать, что ты не вполне похожа на прочих? В минуту опасности большинство теряется, а ты действуешь: быстро принимаешь решения и подмечаешь то, что ускользает от других.
– К чему вы клоните?
– К тому, ma petite cerise,11 что с большой долей вероятности ты одна из нас.
– Не может быть. – Качаю головой. – Я обычная.
– Так полагает всякий, пока не открывается обратное. – Откидывается он на спинку бархатного стула. – Мы наблюдали за тобой, Сильвер, и отметили черты, указывающие на наше общее происхождение. Твоя память хранит лица, пути и оброненные слова с редкой точностью. Новое ты усваиваешь легко, к переменам приспосабливаешься быстрее большинства. И хотя тебе не требуются инъекции, некоторые особенности твоего организма не вполне согласуются с человеческой природой.
– Это ничего не доказывает.
– Возможно. – Отпивает глоток вина он. – А быть может, дело в чем-то ином. Например, в твоей крови.
Вдоль позвоночника пробегает неприятный холодок.
– Что не так с моей кровью?
– Увы, это нам пока доподлинно неизвестно.
Между тем, продолжив трапезу, Кристиан рассказывает мне, что у сангвинаров целых двенадцать групп крови, а не четыре, как у обычных людей. Каждая обладает уникальным составом и особенностями. Представители одних групп отличаются повышенной силой и выносливостью, другие страдают от светочувствительности или расстройств рассудка. Есть группы, чья кровь быстро сворачивается вне организма, и такие, чья, напротив, долго сохраняет свои свойства. Но самой редкой считается двенадцатая группа – настолько уникальная, что ее носители составляли всего около двух процентов сангвинаров, но со временем почти полностью исчезли.
– У тебя, моя дорогая, не выявлено никаких явных признаков, характерных для групп сиринити. – Кристиан облокачивается на стул. – Возможно, это какая-то редкая мутация, однако есть основания предполагать, что твоя кровь относится к одной из редких групп. Возможно, даже к той, которая считается утраченной.
– Нет. – Яростно качаю головой. – У меня третья положительная группа. Так написано в моей…
– …медицинской карте? Памятуется мне, будто твоя мать работала лекарем?
Я невольно оседаю. Откуда ему это известно?
– Реаниматологом.
– Exactement12. Ох уж эти новомодные изречения, что захлестнули умы современных жителей.
Он берет кубик сыра и подносит к тонким, как нити, губам, создавая паузу, от которой мне не по себе. Как и от этого зала и всего этого места. Я хочу домой.
– Что это за существо, завладевшее моей сестрой? – решаюсь спросить я.
– Это мо́ров. Тварь, жаждущая только одного – крови.
Он рассказывает мне о восстании, о столетней войне между моровами и сиринити, о свирепых тварях, терроризирующих мирных жителей, и Великой Стене, отделившей мир людей от территории чудовищ. Мне вдруг вспоминаются слова дяди. Что он говорил? Граница, Врата… Не могу сосредоточиться.
– То, что ты видела, – уже не твоя сестра, но яростная тварь, что покушалась и, уверен, еще дерзнет посягнуть на твою жизнь. В рассуждении сего тебе не следует оставаться одн…
– Она умрет? – перебиваю его на полуслове.
– Полагаю, это зависит от тебя. Сиринити со своей стороны готовы содействовать тебе в ее возвращении в обмен на твою помощь. Однако лишь в твоей власти спасти ее, себя и всех нас.
– Но как?
– Если окажется, что твоя кровь действительно обладает теми свойствами, которые мы подозреваем, ты можешь все изменить.
Глоток красного, и рассказ продолжает свое течение. Из его уст звучат невообразимые вещи, в которые трудно поверить даже после целой бутылки Бордо. Он поведывает мне о моровах, которым удалось прорваться в наш мир при неожиданной облаве на Стену, их многолетней борьбе и лекарстве, способном исцелить сангвинаров и изменить ход войны. Но где его взять и как оно поможет сиринити в войне, я не понимаю. Впрочем, не только это.
– Почему вам просто не взять у меня кровь на анализ и не отпустить домой?
На лице Кристиана появляется терпеливое выражение, какое бывает у преподавателя, объясняющего очевидное упрямой студентке.
– Malheureusement, все не так легко. Обычный анализ покажет лишь то, что способна увидеть человеческая медицина. Для определения группы сиринити существуют иные методы. – Его пальцы ловко отделяют виноградину от красной, словно налитой алым рассветом, грозди.
– То есть, вы даже не знаете, кто я, но уже успели рассказать мне половину ваших страшных сказок? – Опускаю я глаза к тарелке.
– Мы знаем достаточно, дабы понимать: ты не принадлежишь обычному человеческому миру, ma chère. Но недостаточно, чтобы определить твое место в нашем. В большинстве своем группа выдает себя задолго до Посвящения: частотой инъекций, особенностями восстановления, физиологией и внешними признаками. У тебя нет почти ничего из этого, дабы сделать уверенный вывод.
– И что нужно для подтверждения?
– Прежде всего тебе, Сильвер, – поддевает он ножом утиную шкуру на тарелке, – подобает пройти ритуал Посвящения, дабы засвидетельствовать причастность к нашей коммуне и установить группу крови. Если твоя принадлежность к двенадцатой группе подтвердится, путь твой будет тяжел.
Да куда уже тяжелее?
– На плечи сиринити возложена нелегкая тягота – перебраться на Другую сторону и отыскать лекарство, и ты, ma petite cerise, будешь удостоена чести присоединиться к отряду двенадцати носителей, по одному от каждой группы.
Я откидываюсь на спинку стула, пытаясь переварить услышанное. Особая кровь… Это я уже слышала от дяди Ника. Может, он знал о моем происхождении? Но почему молчал? И что означало его предупреждение? Мысли цепляются одна за другую, как звенья старой цепи, пока я наконец не решаюсь облечь страхи в слова.
– Мой дядя назвал одно имя, – произношу я прежде, чем успеваю передумать.
– Какое же?
– Вейн.
Тишина наступает так резко, будто в комнате разом погасли все звуки. Кристиан так и замирает со столовыми приборами в руках. Один страж тянется к ножнам, второй настороженно поворачивается к окну. Даже Блэквуд меняется в лице, словно перед повисшей над поместьем угрозой.
– Что именно он тебе сказал? – Кристиан старается казаться спокойным, но я замечаю, как сильно его пальцы сжали вилку. Я неуверенно сглатываю.
– Что он придет за мной, что он уже рядом.
Блэквуд больше не стоит у стены. Я даже не замечаю, когда он двигается с места, застыв между мной и выходом. Пальцы в кожаной перчатке-митенке ложатся на рукоять кинжала, словно в ожидании приказа, но Кристиан пресекает его настороженность резким взглядом.
– Тебе не о чем тревожиться, ma petite cerise, – произносит он с натянутой улыбкой. – С нами ты в полной безопасности.
Столько слов и ни одного прямого ответа. Эта неопределенность начинает действовать мне на нервы, но я стараюсь держаться, чтобы не вскочить и не убежать отсюда, куда глаза глядят.
– Куда именно нам предстоит отправиться?
– К сожалению, месторасположение Стены недопустимо предавать огласке.
– Но зачем отправляться туда лично? Почему не взять образцы крови каждой из групп?
– Все не столь просто, Сильвер. – Откладывает в сторону столовые приборы Кристиан. – Механизм Стены создавался как надежный замок, который не обмануть любой каплей. Он распознает двенадцать кровных групп сиринити: их строение, быстроту кислородного обмена, степень упрочения донорского вещества. У представителей одной группы кровь стремительно сворачивается, не успев исполнить назначения; у других же изменяет состав, едва покинув тело. Десять минут в неподходящей среде – и пред нами уже не ключ, но ничтожная биологическая субстанция.
Я понимающе киваю, пытаясь сложить пазл воедино.
– Как далеко находятся эти Врата?
Кристиан молча отводит взгляд.
– Как много времени это займет? Вы ведь понимаете, что, если я просто исчезну, соседи и друзья будут меня искать?
И снова молчание холодит пылающие от негодования щеки. Мои нервы натягиваются до предела.
– Hélas13, это все, что я могу тебе поведать. Будь уверена, мы позаботимся о твоей безопасности. Ты должна поверить, что…
– Поверить? – Голос срывается на хрип. – В существование касты людей, считающей себя вампирами, в волшебный эликсир и мою «уникальную кровь»?
– Я не ласкал себя надеждой, что ты тотчас пойдешь навстречу. Но все, что касается твоей кро…
– Мой дядя не раз возил меня в больницу из-за мелких травм. – Резко опускаю ладонь на стол я. – Он бы знал, если бы у меня была редкая группа.
Взгляд Старейшины медленно опускается к бокалу. О чем еще он умолчал? Мои родители – инопланетяне, а я на самом деле выросла на Луне?
– Я не желал затрагивать эту тему, – растягивает он слова, словно старую затвердевшую жвачку, – но во благо твоему разумению пусть истина прозвучит из моих уст, нежели из чужих. Никола́с не состоял с тобой в кровном родстве, но был одним из стражей сиринити, приставленных к тебе для защиты.
– Этого не может быть.
Как он вообще смеет говорить о дяде Нике таким тоном? Будто тот был не человеком, а приказом, вписанным в чей-то протокол?
– Было бы лукавством уверять, будто мне не тягостно поведать тебе столь мрачные главы твоей жизни, но, увы, c'est la vérité.14
Он все продолжает говорить, и с каждым его словом воздух вокруг становится все гуще. Насильно проталкиваю его в легкие и ловлю себя на том, что не перестаю мотать головой. Это все какая-то злая шутка.
– Нет. – Резко отодвигаюсь от стола я. – Он был моим дядей. Он растил меня, забирал из школы, сидел со мной, когда папа… когда никого не осталось.
– Исполнение долга не исключает привязанности.
– Как и уклонение от вопроса не исключает лжи. Думаете, я поверю, что тот, кто заменил мне отца, был совершенно чужим для меня человеком?
Говорю это и ловлю на себе взгляд Блэквуда. Ему не нравится тон, с которым я обращаюсь к их Старейшине, но мне плевать. Чувствую, как слезятся глаза, и боюсь, что не смогу сдержаться. После смерти родителей дядя был моей единственной опорой. Даже Эми отдалилась, а он... Он всегда оставался рядом.
Поверить в то, что это было лишь долгом... Нет, не могу. Иначе я просто не выдержу.
– Понимаю, с какими превратностями судьбы ты столкнулась, но хочу уверить тебя, что Никола́с обладал поистине пылкими чувствами к…
– Не смейте.
Пальцы дрожат. Ногти впиваются в кожу до крови.
– … никогда не относился к тебе, как…
– Хватит! Не смейте даже имени его произносить и тем более говорить, что он был мне чужим! Я в это не поверю! Как и во весь этот бред!
Вскакиваю со стула так резко, что он валится на пол, и уже мчусь к двери, но ее перекрывает фигура в черном. Поднимаю голову и встречаюсь с парой каре-золотых глаз.
– Отрицание – большее, на что я мог рассчитывать. Между тем у меня таилась надежда, что ты проявишь хоть каплю понимания, ежели не ради себя, то во имя сестры.
Блэквуд застыл передо мной подобно стене. Он даже пальцем ко мне не притронулся, но одного его хищного взгляда хватает, чтобы сковать меня, словно невидимыми оковами.
– Тебе нужно время, дабы все уяснить. Я понимаю, – выдыхает Кристиан, отвернувшись к окну. – Мы обсудим твое положение в коммуне после Посвящения. А пока можешь передохнуть и оглядеть окрестности. Уверен, ты найдешь здесь немало истинно прелестных зрелищ.
Стук вилки о ножку бокала – знак, велящий Блэквуду уступить дорогу, но он не спешит трогаться с места. Несколько бесконечных секунд он сверлит меня взглядом, затем отступает. Охранники открывают двустворчатую кованую дверь, и я уже мчусь по бесчисленным коридорам, поднимаясь на третий этаж. Каким-то чудом нахожу выделенные мне покои и запираюсь. Воздух давит на грудь каменной глыбой. Пульс на шее отдается с такой силой, будто вены хотят прорваться сквозь кожу. Боже, куда я попала? Во что меня втянули? Сажусь на кровать и тут же подпрыгиваю, когда неподалеку раздается знакомый голосок.
– Все в порядке?
Мирилин, черт бы ее побрал. Когда она научится не материализоваться из воздуха?
– Что ты здесь делаешь?
– Старейшина просил передать тебе это. – Машет она рукой в сторону. Только сейчас замечаю на прикроватном пуфе стопку одежды.
– Как прошел ужин?
– А ты как думаешь?
– Думаю, ты в замешательстве.
– Старейшина вампирской секты сообщил, что они сто лет воюют с кровожадными тварями, а я, как последний возможный носитель редкой крови, должна им помочь. «В замешательстве» – еще мягко сказано.
– Знаю, – потирает затылок она, – в это сложно поверить...
– Правда? А вот я сомневаюсь.
Чувствую, что в любой момент могу вспыхнуть, как спичка, облитая керосином.
– Ты должна понять, что…
– Да как ты не понимаешь? – Поднимаюсь я. – Меня уже тошнит от ваших объяснений! Я не хочу ничего знать ни о тебе, ни об этой кучке помешанных сектантов.
Она отодвигается, но не уходит. Что? Чего она от меня хочет?!
– Все не так, как кажется. Мы лишь…
– Вы убили его… Дядю.
– Конечно, нет! Он был одним из нас.
– Откуда мне знать, что это правда?
– Сильвер. – Она подходит ко мне. – Клянусь, мы здесь ни при чем.
После разговоров о кровавых инъекциях я должна поверить, что эти люди не способны на убийство? Такое ощущение, что они специально запутывают меня, пока я не перестану понимать хоть что-нибудь.
– Это сделали моровы. Они выследили твоего дядю и, возможно, сейчас выслеживают тебя.
– Нет никаких моровов! Вы это выдумали, чтоб сбить меня с толку, заманить сюда и…
– Ты все видела. Как ты можешь это отрицать?
– Я… – голова судорожно качается из стороны в сторону, словно на шее нет костей, – не знаю, что видела. Откуда мне знать, что это было по-настоящему? Может, вы мне что-то подсыпали!
Теплые девичьи ладони ложатся мне на плечи. Мирилин говорит спокойно, неспешно, как доктор с психически нездоровым пациентом, готовым в любой момент выпрыгнуть из окна.
– Твоя сестра пыталась тебя убить. У тебя рана на лодыжке.
Прослеживаю ее взгляд, застывший на багровом пятне на моей ноге.
– Это все реально. И ты это знаешь, но боишься признаться.
– Почему я должна тебе верить? Я знаю тебя пару часов.
Ободряющая улыбка тает, как снежинка на раскрытой ладони.
– Думала, ты проявишь больше терпеливости, – потирает лоб она, – но ты даже не пытаешься. Без тебя нам не выжить.
– А что, если я не хочу понимать? Будете держать меня здесь силой?
– Что? Нет! Ты здесь не пленница, хотя домой вернуться не можешь. Просто это опасно. Ты должна понять: все, что мы делаем, – это ради тебя.
– Я не хочу торчать здесь! Я хочу домой!
Мой крик окончательно выматывает ее. Она обессиленно опускает голову и вздыхает.
– Тебе лучше отдохнуть. Сейчас это бесполезно.
Прежде чем успеваю открыть рот, она уже скрывается за дверью.
Господи, почему это происходит со мной? Неужели я недостаточно пережила? Последний месяц вместил больше событий, чем весь прошлый год. Еще два вечера назад я была дома, и все казалось нормальным. Как так вышло, что картина благополучия выцвела и осыпалась всего за один день? А может, они правы, и трещина на полотне образовалась уже давно, только я этого не замечала? Что, если сиринити действительно... существуют?
Нельзя просто поверить людям, которые похитили меня, заперли в чужом поместье и называют это безопасностью? Даже если часть их слов похожа на правду.
Иду к кровати и присаживаюсь. После того, что я видела в лесу, люди, выживающие за счет инъекций чужой крови, уже не кажутся самым безумным объяснением. Возможно, я даже могла бы это принять. Но поверить, что дядя был мне чужим и знал о моем происхождении, – слишком. Он бы не стал лгать. Как вообще можно врать о таком? Это ведь не безобидная ложь, вроде тайной вечеринки, пока родители в отъезде. Речь идет о жизни человека, моей жизни! Нет, дядя Ник не мог так меня обманывать. Я ни за что в это не поверю, разве что кто‑то из родных восстанет из мертвых и скажет мне это сам.
Здесь оставаться опасно, но безопасно ли возвращаться домой? Что, если Эми так и не вернулась? Или еще хуже – все же вернулась, и сейчас в порядке. Если нападение было плодом моего больного мозга, она наверняка уже подняла на уши всех соседей. Как это объяснить? Я больше ничего не понимаю. Знаю только, что не хочу, чтобы за меня решали, чему верить и где мне быть.
– Вам что-нибудь нужно?
Не успеваю открыть дверь, как перед ней вырастает фигура стражника.
– Хотела убедиться, что я не одна.
– Вам не о чем волноваться. Здесь вы в полной безопасности.
Да уж. Это я вижу. Ни на секунду не оставляют меня без присмотра. Можно подумать, я какой-нибудь преступник. Кто вообще так обращается с гостями? Отмеряю шагами комнату, подхожу к кровати, секретеру, к окну. У здания трое караульных, еще двое на подъездной площадке и двое у ворот. С такой охраной мне далеко не уйти. Даже если получится, куда бежать? В ближайший город, искать телефон, просить помощи? Господи, что угодно, лишь бы не оставаться здесь! Но пока стража начеку, мне отсюда не уйти. Единственный шанс – дождаться темноты.
Часы на тумбе отмеряют полночь. Выглядываю в окно – охраны нет. Но вся территория залита светом десятков фонарей. Слева, справа, у кустов, фонтана – свет льется отовсюду, будто кто‑то отчаянно пытается разогнать тьму. Словно ночь здесь незваная гостья. Это осложняет побег, но разве у меня есть выбор?
Переодеваюсь в свою одежду, сложив карминовое платье на кровати. Осторожно приоткрываю дверь, выглядываю в щелочку. Никого. Можно идти. Ночью пространство освещают только канделябры, в чьем бледно‑желтом свете едва проступают окружающие предметы. Наверное, это для того, чтобы некоторые любопытные особи меньше рыскали по ночам.
Коридор, холл, лестница, второй этаж. Прохожу мимо дверей-близнецов, наугад дергаю позолоченные ручки. Заперто. Наконец в конце прохода замок одной поддается, и коричневое полотно со скрипом уходит в темноту. В лицо ударяет ночная прохлада. В свете единственного арочного окна проглядывается угловая кушетка, низкий кофейный столик, книжный шкаф, громоздкий комод и старинное бюро с множеством резных ящичков. Похоже, это кабинет. Открываю окно и выглядываю. Внизу едва различимы силуэты стражников. Черт. Похоже, дом круглосуточно охраняется. И как мне отсюда выбраться? Если только...
– Решила подышать свежим воздухом?
В помещении резко загорается свет. У меня чуть сердце не останавливается. Уже представляю разгневанное лицо Блэквуда, когда оборачиваюсь, но нет. Это всего лишь парень с пепельными волосами – тот, что не так давно сопровождал меня в ванную.
– Как ты меня нашел?
– Вообще-то, – улыбается он, – это ты меня нашла, ведь это – моя комната.
В приоткрытой двери слева виднеется кровать. Только теперь, в свете ламп, замечаю стопку одежды, журналы и кружку на тумбочке. Как я могла этого не заметить? Хотя в полумраке комната и правда больше походила на кабинет, чем на жилую.
– Не бойся, – выставляет руки в примиряющем жесте он, – никто не будет тебя ругать за то, что хотела вернуться домой. Мы же не изверги какие-то. К тому же я тебя понимаю.
– Неужели?
– Больше, чем тебе кажется. – Он бросает взгляд на подоконник, сжав губы тонкой линией. – Но если ты сейчас вылезешь в окно, тебя заметят раньше, чем ты пересечешь двор. Потом сюда явится Верховный жрец, и, поверь, с ним разговор получится куда менее приятным.
Судя по всему, этот парень довольно проницательный. И он отлично понимает: если отвести меня обратно в комнату, я снова попытаюсь сбежать. И что же мне теперь делать?
– Значит, – выпрямляю плечи, – ты расскажешь обо всем страже?
– Нет, я тебя не выдам, но при одном условии...
Ну вот. Так я и знала, что у этой доброты будет своя це...
– ...если ты выйдешь со мной прогуляться.
– Что? – Невольно оседаю. – Куда?
– Не за ворота, если ты об этом. По территории. Здесь есть места, где можно пройтись без чужих глаз. Ты ведь целый день сидела взаперти. Не пора ли освежиться?
Я смотрю на него с подозрением. Что ж, звучит заманчиво. Честно говоря, этот парень – единственный, кто вызывает у меня если не доверие, то хотя бы не неприязнь. И он прав. Я не выходила за пределы этого мрачного здания уже… Да, в общем-то, никогда. Любопытно увидеть, что снаружи.
– Идет.
Лабиринт коридоров, извивающихся подобно змеиному хвосту, выводит нас к ажурной двери в сад. Стоит переступить порог, как у меня перехватывает дыхание. Передо мной раскрывается сад, который в свете множества фонарей кажется почти нереальным. Изящные мраморные скульптуры, декоративные фонтаны, вьющиеся кустарники. Вечнозеленые изгороди, сливающиеся в непрерывный лабиринт, который уводит нас все дальше в неизвестность. Золотистый свет фонарей ложится на листья, заставляя сад мерцать, будто он живет собственной жизнью. И повсюду белые цветы. На стенах, арках, у подножия статуй. Белый снег и такие же чистые цветы, словно набросок мелом, на который еще не успели нанести краску.
– Это камелии, – словно услышав мои мысли, отвечает парень. – Дивные цветы. Расцветают в самую суровую пору. Никакие морозы не в силах придушить их цветение.
Мысль о бегстве все сильнее колет в спину. Теперь я снаружи и могу убежать. Только куда? Этот розарий кажется бесконечным.
– Я не знаю твоего имени.
– Ой, прости. – Бьет он себя ладонью по лбу. – Я привык, что все здесь знают друг друга. Меня зовут Уильям, можно просто Уилл.
– Сильвер.
– Я в курсе.
Пара секунд, и он уже мчит к очередному изгибу садовой изгороди, подзывая меня к себе.
– Сюда!
Следую за ним и поражаюсь размахам лабиринта. Кажется, кустарники раскинулись на добрые десятки километров. Стены в два раза выше меня. Отсюда точно не сбежать. Поворачиваю за угол и нахожу Уилла возле мраморной фигуры льва, оплетенной колючими лозами. За живой изгородью виднеется статуя юной девушки, стоящей напротив главного входа. Длинные рукава и старомодный рабочий фартук делают ее похожей на героиню сказок, которые в детстве читала мне мама.
– Ты не похож на сумасшедшего. – Спустя время поворачиваюсь к парню я.
– Сочту за комплимент.
– Извини, просто… Ты вроде нормальный парень. Как ты здесь оказался?
– Это долгая история.
– Мы вроде не спешим.
Уильям отвечает не сразу, будто решая, стоит ли делиться со мной столь сокровенным.
– Эти люди не такие плохие, как тебе кажется. Они приняли меня к себе, дали еду, дом, защиту, сделали частью поместья Вильдмор. Поверь, это дорогого стоит, особенно когда ты совсем один.
– Разве это место не носит фамилию Ле Блана?
Он тут же осекается, поджав губу.
– Да, я просто... перепутал. Много информации приходится запоминать.
Перепутал название места, в котором, судя по всему, прожил не один год? Странно.
– Вам предоставляет защиту Старейшина?
– Нет, Верхориа́т.
Заметив мой непонимающий взгляд, он тотчас уточняет.
– Это высший управленческий орган сангвинаров, по уставу состоящий из двенадцати Архонтов. Он отвечает за связи с общественностью и оберегает нашу тайну от внешнего мира, – говорит он ровно и отстраненно, будто читает строчки заученного текста.
– То есть следит, чтобы «вампиры» были героями фильмов, а не объектом национального достояния?
– Именно. – Откидывает белесую прядь со лба он. – Потому что, если наша сущность будет раскрыта, далеко не все выстроятся в очередь, чтобы присоединиться к клубу «Шприца и клыков». Найдутся те, кто захочет изучить нас, выставить напоказ или...
– ...уничтожить. – Уилл неспешно кивает. – Значит, Верхориат обеспечивает вашу безопасность?
– Не только. Они решают, кто занимает высокое положение, кто допускается к исследованиям, становится стражем, а кто признается бесполезным. Архонты контролируют классификацию крови и управляют самой системой групп.
Звучит весьма... зловеще. Похоже, Верхориат не просто управляет миром сангвинаров: он решает, каким этому миру позволено быть. И, учитывая уточнение Уилла, Архонты не терпят тех, кто выходит за рамки установленных правил.
– И ты доверяешь им?
– Как и все в поместье. – Кивает Уилл. – Члены Верхориата служат касте и ее целям.
– Что ж, может быть, но мне сложно поверить в благо системы, пока я не увижу, как она работает.
Уголки его губ растягиваются в задумчивой улыбке, отчего на левой щеке образуется милая ямочка.
– Упрямая до мозга костей. Как Николас и говорил. Я думал, он несерьезно. Теперь понимаю, что ошибался.
При одном лишь упоминании этого имени внутри все леденеет.
– Ты его знал?
– По-твоему, кто привез меня сюда? – Он обходит скульптуру льва, выходя в боковой проход. – Это были суровые времена: вторая мировая, нищета, вспышка холеры... Страна трещала по швам, а люди выживали как могли.
– Стой, – перебиваю. – Мировая война? Ты ведь не можешь этого помнить. Сколько тогда тебе лет?
– Чуть больше, чем кажется, – усмехается он краешком рта, и продолжает: – Мой дом был разрушен во время бомбардировки в тысяча девятьсот сорок четвертом. Однажды я брел по мостовой без денег, еды и надежды на будущее, когда ко мне подошел мужчина. Он пообещал мне кров и пищу, если я смогу ему довериться, и я согласился. – Голубые глаза устремляются вдаль, словно мысленно возвращаясь в тот момент. – Думал, что он отвезет меня в приют или работный дом, а это все равно лучше, чем умереть в сточной канаве. Но он привез меня сюда, к таким же, как я: людям, знавшим голод, улицу и страх не пережить очередной приступ. Тем, кому, как и мне, приходилось собирать кровь погибших, рискуя умереть от инфекции или холеры. Николас дал мне намного больше, чем просто жилье: он подарил мне семью.
С трудом перевожу дыхание. Мысль о дяде тревожит затягивающуюся рану, но это не та боль, что выворачивает наизнанку. Это приятная боль. Боль воспоминаний.
– Знаю, ты не доверяешь Старейшине и считаешь, что он без спроса влез в твою жизнь. Но он сделал это, чтобы спасти всех сиринити, включая тебя. Иногда, чтобы спасти человека, приходится стать для него тем, кого он возненавидит. Думаю, Кристиан давно с этим смирился.
Его слова меня немного успокаивают, а упоминание дядиных заслуг заставляет задуматься: стоит ли пойти по его стопам, помогая сиринити? Быть может, это не такая глупая затея, как мне показалось? Дядя Ник поступил бы именно так. Как и Эми. А я веду себя как полная эгоистка.
– Все настолько серьезно? – Меняю я тему. – Я про вашу болезнь.
– Ты даже не представляешь.
– Но ведь есть и положительные стороны. Тебе больше семидесяти, а ты выглядишь лет на двадцать. Многие люди мечтают о таком.
– И, как в любой сказке, за дар приходится платить.
– Разве делать инъекции так сложно? – Непонимающе хмурюсь я.
– Сильвер, это не панацея. Приступы не просто приходят и проходят: они убивают, а если и нет, то изнуряют и... меняют. Нам приходится постоянно носить с собой шприцы. Не взял – считай, ты труп. Некоторым нужна инъекция по многу раз в день. Другие... – внезапно запинается он, опустив глаза, – постепенно теряют рассудок, меняясь с каждым уколом настолько, что даже родные не в силах их узнать. Здесь живут люди, которые ни разу не покидали поместья, боясь не успеть сделать инъекцию. И то, что они проживут на пятьдесят лет больше, ничего не даст, ведь они никогда не увидят красоты мира.
Я удивленно выдыхаю. Как... несправедливо. Эти люди вынуждены страдать каждый день, а моровы лишь усугубляют их участь. И не только их. Я до сих пор не знаю, что делать с Эми. Неужели она останется монстром до конца жизни? Она этого не заслужила...
– Что такое?
Уилл резко останавливается. Наверное, у меня ужасное выражение лица, раз он смотрит на меня, как на раненого котенка.
– Волнуюсь за сестру. Думаешь, она уже…
– Возможно, но есть шанс все обратить. Поэтому лекарство так важно.
Да, лекарство – сила, которой дано все исправить. Как же все это запутано. Как поверить, что мир сангвинаров существует, а я единственная могу его спасти? Любой на моем месте уже бежал бы куда глаза глядят. И я сама не понимаю, почему все еще здесь. Но по какой-то причине желание перебраться через ограду уступает другому, более глубокому чувству, которое я пока не могу распознать.
– Извини, я правда пытаюсь, но... – мнусь на месте я, – мне сложно это все принять.
– Знаю, что в глубине души ты не веришь ни единому слову. Но перед тем, как ты пошлешь все подальше, хочу тебе кое-что показать.
Его рука опускается в карман и выныривает оттуда с конвертом. Слегка помятым, пожелтевшим.
– Николас оставил его несколько лет назад и просил передать тебе, если он... Если с ним что-нибудь случится.
Забираю конверт дрожащими пальцами. На нем нет подписи, только мое имя. Внутри лежит выцветший лист, сложенный пополам. Разворачиваю его и чувствую, как замирает сердце. Полустертые чернила, ровные аккуратные строки, четкие отрывистые штрихи. Я уже видела эти завитушки над буквой «Д». Господи…
– Это почерк дяди...
Не могу поверить. Буквы кажутся нереальными, хрупкими и поблекшими, словно догорающий край пергамента, готовый рассыпаться от одного дыхания.
– Я... – неловко протягивает Уилл, оборачиваясь, – буду неподалеку, если что.
Даже не замечаю, как он уходит. Все мое внимание приковано к размашистым словам на клочке ничего, вмиг ставшим для меня самым ценным в мире:
«Дорогая Сильвер
Если ты читаешь это письмо, значит, день, которого я боялся больше всего, все-таки настал. Я обещал Лорейн, что, если все пойдет не так, ты услышишь правду от меня. Прости, что не смог сдержать обещание. Ты вправе злиться за мое молчание, но прежде, чем уйти, ты должна узнать: сиринити действительно существуют. Как и моровы.
Увы, это не сказка и не страшная легенда, которой пугают детей. Это мир, живущий рядом с человеческим, только глубже, тише и гораздо темнее.
Кристиан Ле Блан может показаться странным и зловещим. Возможно, так и есть. Я не прошу тебя верить каждому его слову, но он не тот враг, от которого я пытался тебя защитить. В поисках лекарства он на твоей стороне. Знаю, ты хочешь простых ответов: кто прав, кто виноват, кому можно верить. Но правда редко бывает милосердной. Противостояние сиринити и моровов унесло слишком много жизней, чтобы отказаться от поисков лекарства, а без тебя сиринити его, скорее всего, не найти.
Ты особенная, Сильвер. И, как всем особенным людям, тебе уготовлена нелегкая судьба. Но ни я, ни Старейшина, ни стражи не вправе заставлять тебя искать лекарство. Решение должно быть твоим, иначе оно ничего не будет стоить. Но прежде я должен сказать то, чего, возможно, уже не успею сказать тебе лично: прости меня. За молчание. За слова, которые я проглатывал, когда ты смотрела на меня своими серыми глазами, веря, что я способен защитить тебя от любого зла. Я много раз хотел открыть правду, но всякий раз убеждал себя, что еще рано. Что ты слишком мала. Что впереди будет другой день, другой месяц, год, иная жизнь, в которой ты наконец окажешься в безопасности. Лорейн верила, что правда однажды найдет тебя сама. Я же надеялся, что смогу удержать ее подальше от твоей двери. Похоже, мы оба ошиблись. Не позволяй никому сделать из тебя тень, ведь в тебе живут самые яркие из красок. Не доверяй слепо никому. Слушай внимательно. Смотри. Думай. И помни: ты не только кровь в своих венах. Ты – Сильвер. И какой бы путь ты ни выбрала, пусть он будет твоим. И ничьим больше.
С любовью,
дядя»
Я опускаю лист, но пальцы не разжимаются. Будто стоит его отпустить, и письмо рассеется пылинками по ветру. Как же так? Неужели это правда? Сиринити. Моровы. Болезнь крови, продлевающая молодость и лекарство, способное обратить процесс вспять. Как бы мне хотелось назвать все это бредом. Закрыть глаза, проснуться дома, услышать, как Эми ругается на сломанный чайник, а Изи стучит в окно, потому что опять забыла ключи. Хотелось поверить, что сангвинаров не существует, что Блэквуд – просто псих в черном пальто, а Кристиан Ле Блан – избалованный аристократ, решивший разыграть передо мной самый нелепый спектакль в истории. Но письмо настоящее. Как медальон на моей шее, ссадины на руках и рана на лодыжке, напоминающая о том, что мне хотелось бы забыть. Однако от правды не сбежать, как ни пытайся.
Понимаю, что плачу и вытираю щеки ладонью, раздражаясь на саму себя. Дядя не забыл обо мне. Он всегда заботился обо мне, несмотря на то, что не был мне родным. Его слова звучат так искренне и убедительно, будто умоляют принять невозможное. Но хуже всего, что глубоко внутри... я уже поверила. Несмотря на логику, невзирая на страх и сомнения, которые томились в душе. Не только из-за дяди, но и из-за Эми, которая отчаянно нуждается в помощи. Возможно, Ника было уже не спасти. Но с Эмили я не допущу той же ошибки. Ни за что.
– Уилл?
– Да? – Пепельная копна выныривает из-за угла ограды.
– Не знаю, правда ли это, но если есть хотя бы малейший шанс спасти Эми… – напряженно сглатываю, – следует хотя бы попытаться. Я отправлюсь с вами за лекарством.
Уильям громко выдыхает, расплывшись в облегченной улыбке.
– В таком случае, тебе стоит набраться сил, потому как завтра предстоит важный день.
– День чего?
– День посвящения.
