Глава 2. Забытые тропы
На кухне стоит запах мускуса и хлора, словно кто-то опрокинул бутылку со средством для чистки пола. Чайник на плите пискляво кричит. Эми опускает на стол две чашки. Она всегда сначала кладет сахар, наливает воду и только потом опускает чайный пакетик.
– Тебе зеленый или черный?
Никогда не любила чай, но всегда делала вид, что это не так. Чай – один из немногих поводов провести с сестрой лишних пару минут.
– Зеленый.
Эми опускает ложку в кипяток, поглаживает ею ободок чашки. Все делает медленно, аккуратно. Она всегда была внимательна к мелочам, если эти мелочи не касались меня. Милая, дружелюбная, сострадательная – сама добродетель в голубом медицинском костюме с небрежным пучком пшеничных волос. За это ее все и любят.
– Одну ложку сахара или две?
Что касается меня, мой унылый образ не вызывает у окружающих столько расположения. Минимум неловкость, максимум – улыбку из вежливости.
– Одну.
Иногда мне казалось, что даже дядя относился ко мне иначе. С ней он играл в видеоигры. Со мной – лишь рисовал и гулял в лесу. Дядя Ник говорил, я замечаю то, мимо чего остальные проходят не глядя: тени под глазами, дрожь в пальцах, слишком быстрый взгляд, скрытую боль в чертах. Я всегда лучше подмечала изгибы и тени, чем выражения лиц и слова, ко мне обращенные. Жаль, с людьми это работало хуже, чем с рисунками. На бумаге каждая линия имела причину. В жизни же все было сложнее: люди двигались, меняли тон, ждали реакции, а я чаще всего опаздывала с ответом. Дядя всегда напоминал мне, что я особенная, именно поэтому у меня так мало друзей. Особенные люди обречены на одиночество.
– Добавить молоко?
– Нет.
Но за последние годы все изменилось. Мы редко видимся. Эмили пропадает на ночных, дневных и сверхурочных сменах в больнице святой Анны. Приезжает в шесть, уезжает в три, как раз тогда, когда мой автобус пересекает Мейн-стрит и поворачивает на сквозную улицу, в двух кварталах от нашего дома. Когда дверь открывается и я выхожу на наш перекресток, то знаю, что ее дома уже нет.
– Извини, сахар закончился.
– И так сойдет.
Дядя – единственный человек, на которого я могу положиться. Но что делать, если тот, кому ты доверяешь больше всех, меньше всего заслуживает доверия?
– Ты же не любишь без сахара.
Как объяснить сестре, что я видела? Поверит ли она мне?
– Сейчас принесу из кладовки.
Руку пробивает мелкая дрожь, пульс с силой отдается в шее.
– Не стоит.
– Только ключ возьму.
– Да плевать мне на этот сахар!
Эми застывает у двери.
– Ты чего? Все в порядке?
В порядке, беспорядке, в хаосе. В порядке чего или кого? И как я могу ответить на этот вопрос, если внутри все давно вышло из строя? Еще немного, и воспоминания сведут меня с ума. Кто-нибудь, остановите это!
– Извини, это... все нервы. Сложная выдавалась неделя.
Она понимающе кивает, хоть на самом деле вряд ли имеет представление, о чем идет речь.
– Уверена, ты со всем справишься. Как говорил дядя Ник, победить можно в самые темные времена, если не забывать, ради чего борешься.
Упоминание о дяде проползает по хребту мертвенным холодом.
– Вы... с ним общались?
– Он звонил на прошлой неделе.
– А он, – прочищаю горло, – ничего обо мне не спрашивал?
– Нет. – Поворачивается она к шкафу. – А что-то случилось?
– Да, то есть нет… Просто он давно не звонил.
Эми небрежно отмахивается.
– Наверняка у него полно дел.
– Наверное.
– Хочешь, я могу попросить, чтобы он заскочил завтра?
– Нет! – вырывается у меня гораздо громче, чем хотелось. – То есть... не нужно его отвлекать. Уверена, он сам даст о себе знать, когда освободится.
Эми неспешно закрывает шкаф. Теперь она смотрит на меня с опаской.
– Сильвер, ты точ…
– Мне пора, на завтра много домашней работы.
За те две минуты, пока я поднимаюсь в комнату, мое сердце ударяется о грудь столько раз, что даже самый точный метроном не выдержал бы темпа. Лишь звук захлопывающейся двери помогает ему сбавить обороты. Какой кошмар! Мой дядя пытался меня убить, а сестра думает, что сумасшедшая я. Хотя я не могу ее осуждать. Я сама все еще в этом сомневаюсь. Нет. Так продолжаться не может. Если не выясню правду сейчас, действительно сойду с ума. Хватаю мобильный и нажимаю на кнопку быстрого вызова. В трубке послышались протяжные гудки. Один, второй, третий, вбиваются гвоздями в крышку моего мысленного гроба, хотя она и так уже вся исчерчена ударами. Я опускаю взгляд на край стола и вдруг ловлю себя на том, что начинаю считать царапины на дереве, когда наконец тревожный гул прерывает знакомый мужской голос:
– Церковь святого Павла, смотритель Лоренси слушает.
– Здравствуйте, – прочищаю горло. – Это Сильвер. Мне бы отца Николаса, если он рядом.
– Сильвер? Я думал, отец Николас предупредил тебя.
По спине пробегают мурашки. Почему-то у меня дурное предчувствие.
– О ч-ч-чем?
– Он уехал в прошлый четверг в Северную Каролину. Сказал, у него там дальний родственник, которого он хотел проведать.
У меня упало сердце.
– Но этого не может быть. Дядя не мог уехать, не предупредив нас.
– Он сказал, что оставил письмо.
Какое еще письмо? Не было никакого письма!
– Это точно? Вы не ошиблись?
– Нет, я сам проводил его на самолет в четверг пополудни.
Чувствую, как трубка в моей руке начинает дрожать.
– Алло?
Как так? Если дядя улетел неделю назад, кто вчера вез меня в машине? Нет, не может такого быть. Я же его видела!
– Ты здесь?
Нажимаю на кнопку отбоя. Бледное лицо, остекленевшие глаза, красные пятна на белках… Каждое воспоминание приносит буквально физическую боль. Блуждающий взгляд, мертвое выражение лица, темные вены. Прекрати прокручивать это в голове! Нет, я не сошла с ума. Нет-нет. Я нормальная, только мысли ненормальные. Все вокруг ненормальные. Они, он, везде. Только не я. Не я.
Бессонная ночь прошлась по мне табуном, растоптав желание когда-либо вставать с кровати. Усталость, вялость и апатия – фирменный коктейль сегодняшнего дня. Только теперь к ним прибавилось что-то еще. Какое-то странное, необъяснимое чувство осело внутри сгустками сплошных нервов, словно предвестие надвигающейся бури. И оно никак не исчезает. Оно едет со мной в автобусе, тянется за мной по коридорам, сидит рядом на лекциях. Оно вспыхивает каждый раз, стоит мне услышать скрип тормозов или чей-то резкий голос. Я пыталась убедить себя, что все дело в недосыпе, но чем сильнее старалась думать о чем угодно другом, тем настойчивее мысли возвращались к одному и тому же месту.
Третье занятие – урок живописи. Задание простое – рисунок с натуры. Я выбрала муниципальное здание напротив. Четыре стены, два столба, черепичная крыша со шпилем. Проще некуда. Но каждый раз рука добавляет лишние детали: вытянутая дверь, круг с циферблатом, арочные окна, крест на шпиле – церковь. И снова течение мыслей возвращается к прежнему руслу. Черт... Комкаю рисунок и отбрасываю его в сторону.
– Эм, знаешь, я не могу рисовать того, кого не вижу. – Карандаш ударяет по альбому. – Конечно, некоторые художники рисуют портрет по памяти, но я пока такой магией не владею. Так что сделай одолжение. – Она приподнимает мой подбородок, заставив смотреть на нее. – Вот так!
Изи никогда не отличалась талантом, и портреты, к сожалению, – далеко не самый убедительный аргумент в пользу ее обучения в академии искусств.
– Почему ее глаза похожи на арахис? – Голова Майкла показывается за ее плечом. – Это современное искусство, или ты просто не завтракала?
– Это просто контур, бестолочь.
Обессиленно опускаю альбом. Как ни старайся, рисовать не получается. Вокруг шуршит бумага и двигаются кисти, но мысленно я не здесь. Я все еще в лесу, среди почерневших стволов и разбитой в дребезги машины.
– Еще как похожи, гляди, – Майкл дорисовывает в глазах точки, как в арахисовой скорлупе.
– Эй, руки! Вот увидишь, портрет будет зашибенным. Ты еще не видел мой Тауэрский мост. Когда я его закончу, все в классе челюсти будут поднимать с пола.
В альбоме Майкла возвышается академия: суровые стены, четкие готические шпили, витражи, тяжелый арочный вход, напоминающий портал в иной мир. Но даже архитектурное мастерство Майкла не позволяет разглядеть моим глазам то, что с недавних пор они видят везде: купол, часовня, крест – церковь, неприметный бугорок на лице вечно дремлющего Фрейзера.
Хоть я решила оставить все в прошлом, голос совести решением разума не заглушить. И сейчас этот голос вовсю кричит: я должна туда вернуться. Только так я смогу выяснить, было ли это все на самом деле. После занятия я почти не помню, как собирала вещи, но помню, после занятия вместо дома я попросила водителя высадить меня на дороге... неподалеку от того самого леса. Итак, соберись и постарайся вспомнить все до мелочей.
Дядин кадиллак проезжал здесь, затем направо и вглубь леса. Бреду между деревьями, спускаюсь вниз, в чащу. Иду по следу размытых воспоминаний, будто следую за призрачным эхом того, что стало моим самым большим кошмаром. Но из-за вчерашней вьюги отыскать дорогу оказалось сложнее, чем я думала. Наконец я замечаю что-то, что привлекает мое внимание: раздавленный куст, покореженные деревья, яма – свидетельства недавней аварии. Значит, я на верном пути. Память уводит все дальше, заставляя картинки в голове обрастать деталями. Тропа становится тоньше, а нить воспоминаний все туже натягивает нервы. Заметив ободранные деревья, сворачиваю налево. Выхожу к громадной ели, метров сорок в высоту. Ствол, наполовину вдавленный внутрь. Это то самое дерево. Здесь машина наткнулась на острые еловые лапы! Но кадиллака нет. Куда он подевался? Ведь он должен быть здесь!
Глаза вылавливают смутное сияние в сугробе. Разгребаю руками снег и достаю боковое зеркало дядиной машины. Значит, это все было на самом деле! Тогда где автомобиль? Капот был расплющен, двигатель поврежден. Он не мог просто исчезнуть! Осматриваюсь, прохожу возле дерева, бреду дальше по чаще, но чем дальше ухожу от места аварии, тем отчетливее ощущается чувство неправильности. Здесь все как-то не так. Слишком тихо, чересчур чисто. Ни следов борьбы. Ни крови. Даже снег вокруг ели будто кто-то успел разровнять. Тревожные мысли разлетаются в стороны подобно стае перепуганных синиц, пока позади не раздается отдаленный шум. Хруст веток, слева, справа. Будто кто-то пробирается сквозь заросли. От страха трогаюсь с места и бегу до тех пор, пока шум не тонет в скрипе снега под ногами.
Останавливаюсь перевести дыхание и вижу перед собой поляну. Я знаю это место. В школьные годы я часто приходила сюда после занятий и однажды обнаружила руины: две колонны, каменные стены, половина сводчатой арки, обугленные балки, торчащие, как ребра мертвого зверя – все, что пощадило время. В окружении рощи эти каменные останки показались мне настоящим кладом, затерянным среди вечно растущей зелени. Правда, сейчас руины погребены под пеленой белой мглы. Воспоминание о школе напомнило мне о том, что я выпустила из памяти – о моем маленьком тайнике.
Направляюсь к колонне, сажусь на корточки и начинаю рыть до тех пор, пока из-под белой пыли не выныривает контур плинта, затем цветочный орнамент, а за ним четыре плиты. Надавливаю на одну, и та выдвигается, оголяя спинку резной шкатулки. Стоит отодвинуть крышку, как из тени ящичка, словно из самого прошлого, выныривает фотография. Семейное фото, одно из немногих, на котором мы все вместе. Не знаю, почему их так мало, может, из-за того, что мама не любила фотографироваться, или потому, что папа редко бывал дома. Командировки – неотъемлемая часть работы журналиста. Она была для него такой же важной частью жизни, как и семья, тогда как для мамы имели значение только мы с Эми. Как трогательно и грустно смотреть на этот снимок. Трогательно потому, что на нем мы выглядим, как настоящая семья. Грустно потому, что в тот день папа в кои-то веки отменил поездку, чтобы провести время с нами. День, когда к нам в дом ворвались грабители, перерезали горло маме и уволокли папу в неизвестном направлении (нас с Эми мама успела спрятать на чердаке). Единственный день его короткой отсрочки от бесконечных неотложных дел. Лучше бы он тогда уехал.
Зачем хранить вещи у черта на куличках, да еще и посреди леса, спросите вы? Не знаю, наверное, чтоб сделать эти вещи особенными. Чтоб к ним нужно было добираться, как к какому‑нибудь сокровищу, преодолевая путь, полный опасностей и препятствий. По крайней мере так я думала в детстве, а вот сейчас я уже в этом не уверена.
Ныряю рукой в дыру, выгребая содержимое тайника. Изначально в мои планы не входило сюда приходить. Я даже не подозревала, что место аварии так близко к руинам. В планах был поиск машины, но, мчась сквозь рощу, движимая инстинктом самосохранения, я сама не заметила, как оказалась здесь. Это похоже на инстинкт паникера. В горящем доме первым делом хватаешься спасать самое ценное и только потом себя. К счастью, в лесу пожара нет, а в моем тайнике кроме фотографий, маминого обручального кольца и пустого папиного портсигара, спрятан также карманный нож. На всякий случай. Засовываю вещи в рюкзак и уже собираюсь бежать к дороге, когда шорох за спиной мигом сметает мои планы.
– Какого черта ты здесь делаешь?
Дориан вырастает за спиной, словно из воздуха. Откуда он взялся? Я даже не слышала, как он подошел.
– Могу задать тебе тот же вопрос.
И правда. Поляна находится в десяти километрах от Фрейзера. За все годы я не встречала здесь никого. Тогда как об этом месте узнал парень, недавно переехавший в город? Он осматривает меня с ног до головы и... просто уходит. Сама вежливость и очарование.
– Ты что, так и уйдешь?
Ноль реакции.
– Эй! – Бегу за ним следом. – Нельзя просто появиться посреди леса и исчезнуть без объяснений!
– Можно. Смотри, как это делается.
– Ты всегда такой дружелюбный или сегодня особый день? В конце концов, я ведь ничего тебе не сделала.
– Достаточно уже того, что ты здесь.
– Вообще-то, это ты следишь за мной. Так что это я должна злиться.
Он резко оборачивается. Слишком. Каждое его движение, как выточенное острием ножа. На секунду мне даже кажется, что он сейчас что-то в меня бросит.
– Я ни за кем не следил.
– Тогда как ты здесь оказался?
– Ты не вправе что-либо требовать.
– А ты не вправе уходить, не объяснившись.
То ли удивление, то ли раздражение вспыхивает на его лице. Словно я вообще не имею права с ним говорить. Да кем этот парень себя возомнил?
– Ну так что? – Откидываю я кончик шарфа за спину. – Объяснишь, чем я тебе не угодила?
– Я не желаю иметь ничего общего с Блумами.
Из его уст это прозвучало как низшее из оскорблений, но удивляет меня совсем не это.
– Я не называла своей фамилии.
Он отворачивается и ускоряет шаг. Будто хочет поскорее оказаться подальше от меня.
– Постой! – Хватаю его за руку и вдруг замираю. Сегодня на нем нет перчаток, что позволяет мне разглядеть то, что он пытался скрыть все это время: шрамы. Запястье, кисть, предплечье – все в одинаковых, багровых отметинах, похожих на давние синяки. Да здесь живого места нет! Боже, что с ним произошло?!
Мое прикосновение прожигает его словно током, и он тут же вырывает руку, пряча ее в карман.
– Лес – неподходящее место для прогулок в одиночестве. Это может иметь прискорбные последствия. Ты ведь не хочешь неприятностей?
Это предупреждение или угроза? В любом случае рядом с ним оставаться не хочется. С этим парнем явно что-то не так. Глухой шорох за спиной ломает витающее в воздухе напряжение вместе с остатками моего самообладания.
– Ты слышал? – Оборачиваюсь я.
Чувствую, как напрягаются ноги, готовясь пуститься в бег.
– Похоже, мы здесь не одни.
Шум повторяется, уже ближе. Кажется, я что-то вижу, за кустами. Не знаю, что это, но мне это не нравится.
– Эй? Дориан?
Поворачиваюсь и понимаю, что говорю сама с собой. Новенький исчез так же, как и появился. Прекрасно. Я снова посреди леса в полном одиночестве. Или, быть может, не совсем. Не дожидаясь, пока из-за кустов покажется то, что издавало шум, бегу к дороге и торможу проезжающий автобус. Только опустившись на потертое сидение, чувствую, как напряжение в груди отпускает. Что это, черт возьми, было? Как он мог меня оставить? А вдруг там, в роще, притаился медведь или волк? До чего мрачный тип. Хотела бы я знать, зачем он вообще приходил на поляну. Но пока что мне известно лишь одно: у этого парня явно проблемы.
