При абсолютной изоляции... перевоспитание преступника основывается не на применении общего права, а на отношении индивида к собственному сознанию и на том, что может озарить его изнутри... На заключенного воздействуют не внешнее соблюдение закона и не один только страх перед наказанием, а работа его сознания, его совесть. Скорее глубоко прочувствованное подчинение, чем поверхностная муштра: изменение «нрава», а не привычек.
– Мишель Фуко. «Надзирать и наказывать»
Селби – один из ключевых авторов как минимум для контркультурной литературы Америки. В основном он известен, наверное, «Реквиемом по мечте» (тем самым, по которому сняли фильм и который я однажды прочту). «Камера» же (в других, дословных, переводах «Комната») – один из его ранних романов. Книга тяжёлая, болезненная, подчас мерзкая, но мне сложно навскидку назвать произведение, в котором автор так глубоко погрузился в мысли запертого в одиночной камере без вины осуждённого.
Синопсис романа прост: человек попадает в тюрьму по подозрению в серийной краже, хотя на деле он оказался просто в неподходящее время в неудачном месте. Пожираемый изнутри чувством вопиющей несправедливости и ненавистью, герой погружается в фантазии о мести двум задержавшим его полисменам. Здесь есть две линии: в одной он, заручившись поддержкой дорогого адвоката и прессы, ведёт кампанию по искоренению полицейского произвола; в других же мечтаниях он превращает своих обидчиков в собак: не буквально, а приручает жестокими методами и заставляет вести себя, как животных. Попутно в его голове всплывают воспоминания из детства и подросткового возраста – наиболее постыдные (с его точки зрения) и гадкие.
По сути, в этом романе нет как такового голоса автора. Весь текст — это поток сознания собственно главного героя. Не важно, говорит ли он о себе в первом или в третьм лице, — это всё мысли одного человека, просто в одном случае он видит себя объектом, словно в кинофильме, в другом — субъектом. Если вдуматься, то это вполне нормально для людского сознания. По той же причине тут нет как таковых других персонажей. Мы не видим тех самых полицейских, их семей, некую миссис Хаагстрем, которую эти двое, как уверен главный и единственный герой, отвезли в лес и изнасиловали. Всё, что нам доступно, — это их образы в воображении заключённого, а не реальные Фред и Гарри и не реальная миссис Хаагстрем. Той же особенностью объясняется и специфическая структура романа. Тут есть диалоги, но нет прямой речи: за исключением «стенограммы» воображаемого суда это сплошной текст, где «чужие» разговоры и монологи никак не отделяется от мыслей героя.
Эпиграф из Фуко я выбираю не случайно. Селби в этом произведении опровергает тезис о том, что в камере-одиночке человек, оставшись один на один со своей совестью, в конце концов приходит к раскаянию. Тезис, на котором базировалась филадельфийская модель тюрьмы. Но ведь, возразите, коли герой невиновен, то при чём тут Фуко? Не всё так просто. Селби неспроста перемежает жестокие и исполненные чувством превосходства фантазии с воспоминаниями о прошлом позоре. Внимательный читатель заметит между ними переклички. Так, например, герой вспоминает, как подростком ходил вместе со знакомой в кинотеатр по воскресеньям только ради взаимной мастурбации на заднем ряду (тут чувствуются богохульные нотки: США — страна очень религиозная, и утоление похоти в святой день, отказ от походов в церковь может считываться как оскорбление веры). И тут же он фантазирует, как Фред и Гарри, пользуясь властью правоохранителей, выловили и изнасиловали несчастную Хаагстрем. Ужасает, насколько детализированно герой представляет этот эпизод. Он прямо упивается этой страшной сценой, смакуя каждую мелочь. Да, он прикрывается праведным гневом, и может показаться, что текст здесь сочится ненавистью к недобросовестной и злоупотребляющей властью полицией, но слишком ощутимо животное возбуждение, которое герой испытывает, мысленно развивая этот сюжет. И ведь он, как мы выясняем в дальнейшем, лишь вскользь слышал о поступке Фреда и Гарри, ухватил обрывки их разговора. Мы даже не можем быть уверены, что это не герой не выдумал всю эту историю, ибо таких ненадёжных рассказчиков в литературе ещё надо поискать.
В воспоминаниях заключённого вообще частенько проскальзывают мелкие, казалось бы, проступки, в том числе и перверсивные. В своих фантазиях же он представляет себя в доминирующей позиции, почти сверхчеловеком, хотя ложная скромность не позволяет ему напрямую себя таковым назвать. В то же время за этим величием скрывается человек ничтожный и мелкий, жертва по своей природе. Всего лишь силой слова Селби, почти до финала не говоря о ней напрямую, разоблачает жалкость своего героя. Подростковая патетичность слога и максимализм обнаруживают внутреннюю слабость узника. Абсолютно классическая ситуация, если разобраться.
Мало того, что каждое предлжение в романе пропитано ядом злобы, Селби доводит отвратительное до предела физиологическими образами. В самом начале герой замечает назревающий фурункул на лице, и по мере того, как он всё больше тонет в своей ненависти и жалении себя, зреет и гнойник, пока заключённый его попросту не выдавливает. Но это не всё. В нём также кипит похоть, которая на художественном уровне связывается с агрессией, а потому совершенно закономерно его разрушительные фантазии заканчиваются с семяизвержением (к слову, внимательный читатель подметит, что герой всё это время удерживался от самоудовлетворения).
Однако кульминация книги не совпадает с моментом, когда жестокость фантазий героя достигает своего пика. Важно то, что происходит после. Как только он избавляется от мерзкого прыща (сцена не для слабонервных, надо сказать) и избытка спермы, как тут же мы видим героя таким, какой он есть: слабый, немощный, забитый, он сворачивается в клубок и мечтает только о том, чтоб от него все отстали. Только что это был полный решимости и праведного гнева борец за справедливость, и вдруг он заболевает (отравление? на самом деле, не важно) и еле находит в себе силы доплестись до сортира. Но ещё важнее, что тут и происходит взрыв воспоминаний: Селби обрушивает на читателя поток отвратительных фактов из биографии своего героя. Причём каждому действию тот находит оправдание, не желая признавать свою вину. Тут Селби выходит на практически кафкианскую идею: невинных нет.
«Камера» действительно перекликается с «Процессом». Во-первых, схожая завязка: арестованный за то, чего не совершал, герой Селби и Йозеф К., которого, «по-видимому, кто-то оклеветал». Их обоих объединяет то, что это люди не то что маленькие, а крошечные и незаметные. Похож сюжет, только если подсудимый Кафки тщетно продирается через бюрократов, то заключённый «Камеры» мечтает о том, как меняет прогнившую систему изнутри. Наконец, как мы уже разобрались, очень схожие идеи. Можно сказать, Селби здесь адаптирует Кафку к реалиям современной Америки, но делает это с помощью гораздо более жёстких образов и стараясь не заступать на территорию абсурдизма.
Хотя формально героя отправляют за решётку как подозреваемого в кражах и вешают на него чужое преступление, подлинная причина ареста в том, что он виновен по определению. Это вина, заключённая в нём как в человеческом существе. Иными словами, он арестован даже не за те мелкие проступки прошлого, а за некую абстрактную, вечную вину. «Я существую, следовательно я виновен» — так это можно выразить. Оправдания тут тщетны. Он мечтает восстать против самой этой садомазохистской системы, держащейся на всеобщей вине, но что он может, этот крошечный человек, эта песчинка?
Эта книга, хотя и может показаться острым высказыванием на тему социальных проблем, на самом деле исследует природу власти и подчинения и в то же время представляет размышление о пороке как таковом. Селби интересуют не столько проблемы общества, сколько система власти как таковая. Именно те вводные, которые автор даёт в «Камере» лучше всего позволяют её рассмотреть. Есть заключённый, который не видит надзирателя, но точно знает, что он есть. Есть невидный вершитель закона, вольный оставлять арестанта в неведении относительно его судьбы и даже не объяснить, в чём тот провинился. Загвоздка в том, что не важно, в чём заключается вина. Главное, что она на тебе есть. Не будь этой вечной вины, система бы не работала.
Ещё раз хочу сказать, что текст, хотя и короткий (всего около 200 страниц), но очень тяжёлый. Если вы сомневаетесь в своих моральных силах, не уверены, что готовы погружаться в самые тёмные уголки человеческой души и проходить через детализированные и желчные описания насилия разного рода, то лучше не беритесь. Если же вы считаете себя достаточно крепкими и вам интересны темы, поднятые в романе, то оно того однозначно стоит. Не зря Селби ставят в один ряд с Берроузом и другими современными классиками.
Читать было тяжело, но впечатлило необычной структурой и подходом, плюс резонирует мне по тематике.
10 понравилось
