Цитаты из книги Old Masters. A Comedy

Музейные экскурсоводы всегда относятся к своим подопечным, как к законченным болванам, объясняя им подробнейшим образом то, чего и объяснять-то совсем не нужно, ибо очевидно безо всяких объяснений, однако экскурсоводы говорят и говорят без умолку. Музейные экскурсоводы — это спесивые говорящие роботы, которые сами себя заводят и, пока ведут по музею своих экскурсантов, изо дня в день болтают одно и то же. Музейные экскурсоводы умеют только болтать об искусстве; не имея о нем ни малейшего понятия, они лишь тешат этой болтовней собственное тщеславие и эксплуатируют искусство в своекорыстных интересах.

Последнее время в Художественно исторический музей приходит больше итальянцев, чем французов, и больше англичан, чем американцев. Итальянцы с их врожденным чувством прекрасного ведут себя, будто знатоки, посвященные во все таинства искусства. Французы бродят по музею со скучающими лицами, англичане делают вид, будто все уже видели раньше. Русские полны восхищения. Поляки на все смотрят свысока. Немцы, проходя по залам, то и дело заглядывают в каталог, их почти не интересуют висящие на стенах оригиналы, они следят лишь за каталогом и, продвигаясь по музею, углубляются в каталог все дальше, пока, наконец, не уткнутся в последнюю страницу и не окажутся на выходе из музея.

мы сами уничтожаем собственные ценности и уже почти все уничтожили. Любая строчка Гёте изучается до тех пор, пока не перестает казаться великой, как казалась первоначально, постепенно она теряет для нас свою ценность, и то, что некогда поражало своим великолепием, в конце концов разочаровывает. Мы с детства усваиваем механизм анализа и разложения, не ведая, что тут-то и начинается наше несчастье. Даже Шекспир рассыпается на части, если долго изучать его, отдельные фразы вызывают у нас антипатию, затем нарушается целостность характеров и самих пьес, так пропадает их очарование.

У меня самого были ужасные, бессовестные учителя, все они калечили меня, мои учителя покалечили меня на десятилетия вперед, что ощущалось мною вплоть до зрелых лет, вот как я об этом думаю. Мне и моему поколению учителя не привили ничего, кроме мерзостей нашего государства и мерзостей развращенной им страны. Я, как и нынешние молодые люди, получил от своих наставников в наследство лишь их бездарность, тупость, духовную и душевную нищету. Образование, даваемое школой, – это кромешный хаос. На десятилетия вперед они самым безжалостным образом уничтожили все изначально заложенные во мне задатки, благодаря которым я смог бы вырасти в гармонии с окружающим меня миром. И мои учителя были жестоки, тупы и безнравственны, они отличались абсолютным пренебрежением к личности, которое диктовалось государством, требовавшим, чтобы в угоду ему в каждом юном существе было бы подавлено и даже умерщвлено природное, естественное начало.

Впрочем, учителя губят не только искусство, они душат свою жизнь; вместо того, чтобы учить подрастающее поколение жизни, помочь молодому человеку обогатить свою жизнь неисчерпаемыми сокровищами собственной личности, учителя душат живую жизнь, делают все, чтобы погубить ее вовсе. Большинство наших учителей – несчастные люди, свою главную задачу они видят в том, чтобы отравить ребятам жизнь, превратив ее в сплошное унижение. К учительской карьере стремятся лишь сентиментальные тупицы из низших слоев среднего сословия. Учитель – это инструмент в руках государства, а поскольку само австрийское государство впало духовно и нравственно в полный маразм и не несет в себе ничего кроме насилия, разложения и губительного хаоса, то и учитель, пребывающий духовно и нравственно в таком же маразме, не может нести детям ничего кроме насилия, разложения и губительного хаоса.

Сделать ребенка, или, как это лицемерно называется — подарить ему жизнь, на самом деле означает принести ему тяжелое несчастье; вот этого-то несчастья все потом и пугаются. Природа всегда оставляет родителей в дураках, сказал Регер, дураки же избавляются от детей, сталкивая несчастных отпрысков в черную пропасть детства. Люди бессовестно лгут, будто их детство было счастливым, хотя на самом деле оно было ужасным и пережить его стоило неимоверных усилий; впрочем, люди потому и уверяют, будто их детство было счастливым, что им удалось выжить в аду, называемом детством. Пережить детство — значит сбежать из ада; кроме того, о счастливом детстве говорят из жалости к родителям, которые ее совершенно не заслуживают. Тот, кто говорит о счастливом детстве только из жалости к собственным родителям, совершает подлость по отношению к обществу, сказал Регер. Мы щадим родителей, а следовало предъявить им обвинение в зачатии человека и требовать для них пожизненного наказания. На целых тридцать пять лет заточили меня родители в тюрьму, именуемую детством. Тридцать пять лет они всячески угнетали и мучили меня. У меня нет малейшего желания щадить собственных родителей, они не заслуживают снисхождения, сказал он. Родители совершили по отношению ко мне два преступления, два самых тяжких преступления — они произвели меня на свет, и они угнетали меня; они зачали меня без моего на то согласия, а когда я появился на свет, они стали меня угнетать; в этом и состоят два преступления — в зачатии и в угнетении.

надо уметь стареть, дорогой Атцбахер, сказал он, ведь противно, когда старый человек заигрывает с молодостью, нет ничего отвратительней подобных заигрываний. Современный человек крайне зависим и беззащитен, такой тотальной зависимости и беззащитности прежде и не видывали; даже лет десять тому назад люди еще чувствовали себя в относительной безопасности, сегодня они абсолютно беззащитны, сказал Регер в Амбассадоре. Нам некуда спрятаться, весь ужас в том, что нам негде больше укрыться, все в мире стало насквозь прозрачным, поэтому человек сделался абсолютно беззащитным, сказал Регер; сегодня никуда не сбежишь, всюду полно людей, они везде замотаны, загнаны, они пытаются бежать, но не могут найти приюта, щели, куда можно было бы забиться; человеку остается только умереть, это факт, сказал Регер, мир стал опасен для человека, ибо больше не дает ему пристанища и защиты.