- Я разбит, я убит, я не человек более!- сказал Алексей Александрович,
выпуская ее руку, но продолжая глядеть в ее наполненные слезами глаза. -
Положение мое тем ужасно, что я не нахожу нигде, в самом себе не нахожу
точки опоры.
- Вы найдете опору, ищите ее не во мне, хотя я прошу вас верить в мою
дружбу, - сказала она со вздохом. - Опора наша есть любовь, та любовь,
которую Он завещал нам. Бремя Его легко, - сказала она с тем восторженным
взглядом, который так знал Алексей Александрович. - Он поддержит вас и
поможет вам.
Несмотря на то, что в этих словах было то умиление пред своими высокими
чувствами и было то, казавшееся Алексею Александровичу излишним, новое,
восторженное, недавно распространившееся в Петербурге мистическое
настроение, Алексею Александровичу приятно было это слышать теперь.
- Я слаб. Я уничтожен. Я ничего не предвидел и теперь ничего не
- Друг мой, - повторяла Лидия Ивановна.
- Не потеря того, чего нет теперь, не это, - продолжал Алексей
Александрович. - Я не жалею. Но я не могу не стыдиться пред людьми за то по-
ложение, в котором нахожусь. Это дурно, но я не могу. я не могу.
- Не вы совершили тот высокий поступок прощения, которым я восхищаюсь и
все, но Он, обитая в вашем сердце, - сказала графиня Лидия Ивановна,
восторженно поднимая глаза, - и потому вы не можете стыдиться своего
поступка.
Алексей Александрович нахмурился и, загнув руки, стал трещать пальцами.
- Надо знать все подробности, - сказал он тонким голосом. - Силы
человека имеют пределы, графиня, и я нашел предел своих. Целый день нынче я
должен был делать распоряжения, распоряжения по дому, вытекавшие (он налег
на слово вытекавшие) из моего нового, одинокого положения. Прислуга,
гувернантка, счеты... Этот мелкий огонь сжег меня, я не в силах был
выдержать. За обедом... я вчера едва не ушел от обеда. Я не мог перенести
того, как сын мой смотрел на меня. Он не спрашивал меня о значении всего
этого, но он хотел спросить, и я не мог выдержать этого взгляда. Он боялся
смотреть на меня, но этого мало...