Цитаты из книги Lamb

— Давно я еврея не пробовал. Хороший жид — больше мяса набежит. Вот что китайцам не удается: их шесть-семь скушаешь, а через полчаса опять голодный ходишь. Не примите на свой счет, мамзель.
— Что он сказал? — спросила Радость.
— Говорит, ему нравится кошерная пища.

— Йопт! Ай! Пронырливые хорьки! Я схрумкаю ваши головенки, как засахаренные фиги!
— Что он сказал? — спросила Радость.
— Он утверждает, что ты — сладость исключительной нежности.
— Он совсем не это сказал.
— Поверь, мой перевод настолько точен, насколько ты хочешь знать правду.

— Господу все равно, едим мы бекон или нет.

<...> святые стояли в ряд и проповедовали, точно шеренга болтливых греческих колонн.

"Иисус был добрый малый — зачем ему вся эта срань?" Джон Прайн

Осталось скорее привычное сожаление о давней утрате, а не агония разбитого сердца, когда кинжал в груди и страсти в клочья.

Несмотря на долгое странствие, идти по своим стопам — легче всего.

...одиночество настолько пустое, что в нем не живет даже эхо, и я просыпаюсь от собственного крика, весь в поту, однако и наяву одиночество это не сразу покидает меня.

- И привези мне шоколадку. - Шоколадку? - Это закусь такая у обитателей грунта. Тебе понравится. Сатана изобрел.

Онанизм - грех, на правильное овладение коим требуются сотни часов практики, - по крайней мере, в этом я себя убеждал.

— Давно я еврея не пробовал. Хороший жид — больше мяса набежит. Вот что китайцам не удается: их шесть-семь скушаешь, а через полчаса опять голодный ходишь. Не примите на свой счет, мамзель. — Что он сказал? — спросила Радость. — Говорит, ему нравится кошерная пища.

Блаженны кроткие, ибо им мы скажем: «молодец».

— Блаженны мудозвоны, ибо они… э-э… ну, не знаю. Ибо никогда не будут они разочарованы.

Перед Иоанном стояла толпа человек в пятьсот — на самом солнцепеке, в такой жаре, что поневоле к дорожным знакам присмотришься: уж не свернул ли ты ненароком в преисподнюю.

Мне же, еврею, оставаться в «сейчас» затруднительно. Если нет прошлого, где же вина? Если нет будущего, куда деваться ужасу? А без вины и ужаса — кто я?

— Ты видишь? — спросил Джошуа. — Видеть-то вижу, но все не так. У людей синяя кожа. — Нет, он и впрямь синенький. Помнишь, это мой друг Шмяк? — А ты всегда синим был? — Нет, я такой недавно.

Ну ведь логично, как вы считаете? То есть я же родился в безводной местности, на континенте, где даже реки — просто влажные канавы. Народ мой родом из пустыни. Море пересекал единственный раз, и то пешком. Плавать по нему… ну, в общем, противоестественно.

— Ну, я — каменотес, а вот он — Сын Божий, — ухмыльнулся я. Мне взбрендило, что так мы будем выглядеть разнообразнее, чем просто два каменотеса. Тит сдвинул соломенную шляпу на затылок и смерил Джошуа взглядом: — Сын Божий, значит? И как доход? Джош хмуро глянул на меня.

— Он ничего не может, — повторил ангел. — Это почему? — спросил я. — Потому что не может он познать ни единой женщины. — Не могу? — Никакой радости в голосе Джоша не прозвучало. — Не может в смысле «не должен» или в смысле «не получится»? — стоял на своем я.

— «Ля-ля-ля, мы же тебе говорили: не трескай свинину, ля-ля. Хотя, глядя на дырки в твоей груди, не скажешь, что диета бы тебя спасла. Бум шака-лака-ла-ка-лака, бум шака-лака-лака-лак». Давайте, народ, подхватывайте, вы же знаете слова!