Больница преображения

А вот у нас в Чешских Будейовицах был аналогичный случай... (Й.Швейк)

Я ни в коем случае не утверждаю, что книга мне понравилась. Точно так же мне в детстве не понравился "Белый Бим", но это была книга, которую я читала отрываясь от всех насущных дел, используя каждую свободную минуту, глотая слезы-сопли. Ненавидела я эту книгу. Она произвела переворот в моем детском сознании: оказывается, есть люди, которые вовсе не так сильно любят бедных невинных собачек! Точно так же и Лем показывает мир, каким он будет, если его вывернуть наизнанку как перчатку. Он-то побывал на изнанке жизни, он знает. Польский еврей, чудом выживший в 1941-м.

Перефразируя Секуловского, сильный катарсис я испытала, когда мне в косячок подмешали димедрол. Книга эта, несомненно, явный постмодернизм. Ребенок, воспитанный волками, будет охотиться на оленей. Ребенок, воспитанный призраками - проходить сквозь стены. А ребенок, воспитанный книгами, будет делать книги персонажами своих собственных книг. Лем - явно ребенок, воспитанный книгами. В "Высоком Замке", являющемся аналогом "Комбре" Пруста, он в чисто лемовской манере шутит, что в то время, как его друзья зачитывались "Поисками утраченного времени", он никак не мог пробиться через первый том, вплоть до того что стал испытывать по этому поводу комплекс неполноценности. В "Больнице преображения" герой, молодой врач, берет у коллеги с полки "Волшебную гору" Т.Манна, листает и ставит обратно, выбрав к конце концов какой-то бульварный роман. "Волшебная гора" - главный персонаж, главный герой, главная тема романа. У Манна роман заканчивается тем, что герой, простак Ганс, спускается в долину, а там уже первая мировая и вот он бежит в штыковую атаку с разинутым в крике ртом. Лем выворачивает "Гору" наизнанку, швами наружу. Методично и размеренно уничтожается все, из чего состояла Гора.

Сюжет этой книги оценить невозможно, слишком он личный и болезненный. Можно только общими словами описать: врач, не умеющий себя никуда приткнуть, по совету друга попадает в лечебницу для душевнобольных. Там он работает с ранней весны до осени, пока лечебницу не ликвидируют.

Книга состоит как бы из мозаичных кусочков жизни Стефана. Он узнает, как болел и умирал его дядя, страдая от рака. Как умирает его отец, любящий только свои изобретения, а не сына. В больнице он общается с поэтом, совсем даже не больным, который напыщенно размышляет, что жизнь - это куча (да-да, та самая). А человек - это чудо природы, но которое живет в той самой куче. В итоге, поэт в целом поддержал свою идею, так как сам он оказался именно гнилой дурно пахнущей кучей. А сам лирический герой считает, что рабочий человек - это то, что является опорой всего общества. Много разрозненных, болезненных, но ярких и запоминающихся лирическим героем моментов его жизни.

Очень ярким для меня был отрывок, где хирург ждет и наблюдает, как уничтожается человеческая личность у больного, мозг которого атакован опухолью. Хирург говорит о том, что вот так легко уничтожается человечность и остаются чистые рефлексы. Кажется, что последняя глава о том, что критическая ситуация может показать как лакмусовая бумага нутро человеческой души, открыть "чистые рефлесы", но на самом деле, всё видно сильно заранее, может быть, даже с первого взгляда.

Не думаю, что эту историю могли бы опубликовать в странах "соцлагеря"...

Леонид Ильич Брежнев едет по Варшаве и видит: кабаре, секс-шоп, миллион прихожан у костёла... Спрашивает Герека, самого главного в тот момент поляка: -- Эдвард, что это? Уж в одном ли мы с тобой лагере? Тот отвечает: -- Да, Лёня, в одном. Просто в нашем бараке повеселее.

Не хочу развивать эту тему...

Смысл этого романа (или повести?), несомненно, сосредоточен в последней главе. Все эпизоды с похоронами, умирающим отцом, религиозные аллюзии, я думаю, добавлены только ради объёма. И половина описания психиатрической лечебницы для того же.

Сумасшедших на свете, кажется, миллионов двадцать. Надо бросить призыв к единению: будет священная война

Это Лем-реалист, не фантаст и не философ. Написано в 1948, автор ещё совсем молодой, до настоящего Лема ему далеко. С другой стороны, я узнал его с другой стороны, прошу прощения за тавтологию.

наш же народ как коровья лепешка: снаружи — сухо и невзрачно, а внутри — известно что. Впрочем, не только наш.

Немцам, а тем более украинцам, рекомендовать не отважусь. Остальным можно.