Аз-Зейни Баракят

Говорят, такие страны есть, милая девушка, где и царей-то нет православных, а салтаны землей правят… и суд творят они, милая девушка, надо всеми людьми, и что ни судят они, все неправильно. Островский «Гроза»

Бессрочный мораторий на бумажные книги не только избавил меня от многих раздражающих нюансов как-то: нарочитая интимность шуршащих страниц, неизбывный times new roman и затянутая паутиной вавилонская библиотека под кроватью — монстрам негде спрятаться, но и лишил окружающих привычных коммуникационных костылей, оставив для светской беседы только безотказно хреновую погоду и сезонные обострения цен на гречу — на риторический вопрос «Что читаешь?» мне все реже приходится вздыхать, но отвечать. Мало ли что я там делаю носом в неопознанный гаджет: может в судоку играю, может в мистресс на чатурбейт, или, чего доброго, на котиков мимимикрирую, не приставайте. Тем не менее, в этот раз вопрос прозвучал, и с каким же удовольствием я произнесла в ответ скороговоркой: «гамаль аль гитани аз зейни баракят»! И безмятежно продолжила играть в судоку, потому что — тут бы и сказочке конец — это заклинание работает прям как маглоотталкивающее. Но, так уж вышло, что и на меня тоже.

Арабская литература даже отдаленно не напоминает мне зону комфорта. Никогда не поддавалась приторно-орнаментальному очарованию языка, безосновательно подозревая редких-птиц-рух переводчиков в сознательном засахаривании урюка, никакие джины с ифритами не будоражили моё воображение (даром что полное собрание сочинений Шахразады всегда находилось в открытом доступе), никаких глубокомысленных статусов от Омара Хайяма в ВК. Моя ойкумена кончается, где ей и положено — ровнёхонько на острове Кос, клянусь Гиппократом, а дальше — мгла, герметично укупоренная пещера без каких-либо алаверды тени Платона и внезапных несметных сокровищ — заваленный ментальными блоками провал в чужие сны. И сколько ни наяривай лампу, как ни миксуй слова в заклинании — сезам не откроется. И не надо мне, пожалуйста, рассказывать про благоухающую миррой и ладаном цивилизацию сплошных врачей, седобородых мудрецов, математиков и поэтов. Свежо, так сказать, предание… Новейшая надстройка на подобном былинном базисе напоминает сиротливые рёбра арматуры на вечно недостроенных, но уже полуразвленных каирских домах: уродливо и коряво? зато когда-нибудь здесь, не исключено, расплодится семья младшего сына — ему сойдёт; наша крыша небо голубое? зато налоги платить не надо. Перевожу: современная арабская литература либо вынужденно торчит на пособие в очереди за букером в рамках постколониального дискурса, либо добровольно вязнет в зыбучих песках насквозь мифологизированной истории в поисках корней и национальной идентичности на экспорт.

Исторический роман египтянина Гамаля Аль-Гитани (к чёрту магию) из ряда вон, да и не такой чтобы уж совсем современный — написан в прошлом столетии, снабжён обстоятельным послесловием политически грамотного члена партии и обязательным длинным хвостом из русских и советских классиков — от Толстого до Фадеева - который виляет собакой оказал необратимое воздействие на творческий путь автора к амплуа зеркала «арабской весны». На первый взгляд — типичный продукт эпохи дружбы народов на фоне вялотекущего развитого социализма и книжного голода, и не исключено, что весь тираж 1986 года давно отсырел по бабушкиным дачам в компании пузатых телевизоров и коцаных чешских рюмок. Но бумаге ж — бумагово, а в электронке у меня (нет, не котики) выглядит он как новенький. Во всех смыслах. За историческую составляющую не поручусь — мало ли каких развесистых фиников насажал склонный к жанровым играм писатель в густо унавоженную дворцовыми интригами, репрессиями и кровищей почву 16 века, чтобы рассказать историю про здесь и сейчас, и чтобы все об этом тут же догадались. О том, что «здесь и сейчас» - это, например, Шестидневная война с Израилем, читатель может благополучно забыть. Особенно читатель уже забывший о том, что литература бывает про что-нибудь ещё, кроме тотального госнадзора за гражданами, будничной опричнины, доносов, коррупции, диктатуры повседневного страха и добровольного отказа от каких-либо свобод в пользу стабильности. Готовый лауреат «нацбеста», кароч.

Итак, вторая часть заклинания — Аз-Зейни Баракят — заглавный персонаж, и в переводе с арабского он «очень хороший Баракят», в отличие от прочих. Появляется откуда ни возьмись «в сердце мира, саду вселенной» Каире, где как раз вакантна важнейшая должность хранителя мер и весов, ответственного, кроме прочего, за «торжество добра и пресечение зла». Предыдущий явно не справился: слишком ослепительная чалма, слишком много наложниц — и вот уже Али бен такой-то отправляется задом наперёд на осле в последний путь под вопли и корчи ненависти совсем не безъязыкой улицы. Воют муэдзины, поминутно орут глашатаи, улюлюкают мужчины, кричат павлины, кудахчут женщины — новый хранитель установил фикс-прайс на огурцы, повесил повсеместно фонари, освободил рабыню от не по возрасту активного старикашки, с трибуны вещает, двери его скромного жилища открыты день и ночь для просителей и жалобщиков, а за дверями — сюрприз! - ни тебе клещей, ни дыбы. Толпа ликует, царь доволен. И только чекист высшего звена, ночной кошмар обывателей, главный соглядатай и патентованный душегуб султаната Закария бен Рады не рад. Он-то всё про каждого знает — и не только кто и как часто входит к своим женам, а в подробностях до цвета кишок. Догадывается и про гнилое двойное дно свежего народного избранника, потому что смотрит на него внимательно и настороженно, как в зеркало с похмелья. Их отношения строятся по схеме: «Близкий враг лучше, чем далёкий друг» - и на видимом противостоянии, тайном взаимодействии и окончательной взаимозаменяемости этих амбивалентных персонажей, собственно, и развивается повествовательная часть, призванная, знамо дело, вскрыть античеловеческую сущность власти, похоже, что любой, но особенно - утвержденной за счет стадных инстинктов электората, метафизически оправданной жестокости - «публичные казни поддерживают государственный престиж» - и сугубо индивидуального животного страха за собственную шкуру. Надо сказать, довольно подробно и обстоятельно развивается, даже занудно - «время шло, как дохлая кляча» - что правда, то правда. Но все же — не без затей.

Автор, похоже, сознательно избегает цветистых ближневосточных периодов, не ударяется в безоглядную «арабизацию» текста — порой вплотную приближаясь к телеграфному евро-стилю шестидесятых, вовсю использует монтажные склейки и внезапные two years later, кинематографично уходит в расфокус, редко выдает напрямую информацию о персонажах — предоставляя читателю возможность самостоятельно и задним числом делать выводы на основе случайных фраз, в ответственные моменты вводит непредвзятого наблюдателя — любознательного итальянского путешественника, заставляет неоднократно оскоромиться в Википедии: нет — не могла нищая мать семинариста выкапывать чужую картошку в 1517 году, да — антихриста мусульмане ждут. Есть ещё растоптанная до пунктирной любовная линия с тенью альтер-эго. Есть фантасмагорический всемирный конгресс соглядатаев, наводящий на мысль, что картошка Аль-Гитани из того же супермаркета, что и водолазкинские пластиковые бутылки, раскиданные по «Лавру». Есть, в конце концов, изобретательные сцены пыток и казнь через танец до смерти.

«Уж больно я люблю, милая девушка, слушать, коли кто хорошо воет-то!»

А в целом — свежо предание.