Отзывы о книге Яма

Если вам кто-нибудь скажет, что классика - это скучно, тресните его по лбу весомым (томиком Куприна) аргументом, я разрешаю. С пафосом и уверенностью ковбоя на перестрелке, скажите «так может говорить только человек, который никогда не читал “Яму”». И ведите его в салун на серьезный разговор про русскую литературу.

Скажите ему, что Куприн в 1909 году написал роман о жизни проституток без купюр: с прайслистом, с подробным описанием их быта, с клиентами, которые вместе с трусами снимали маски благочестивых мужей и отцов, за что, разумеется, был заклеймен “приличным” обществом, как автор “грязных пасквилей на мужчин”.

Скажите, что он не ограничился публичными домами одной улицы, где хозяйка борделя пьет чай с баранками вместе с городовым и подсовывает ему взятки, а вышел, так сказать, на федеральный уровень и рассказал о трудностях жизни опытных сутенеров и тонкостях секс-торговли, в том числе, о брачных аферистах, которые женились с единственной целью - продать жену в притон.

Скажите, что образование в то время не особо спасало. Да, можно было устроиться гувернанткой, терпеть липкие руки хозяина (и издевательства его ревнивой жены, которая делает вид, что ничего не замечает, но, конечно, всё прекрасно знает): тот же клиент по сути, но за жалованье в три раза ниже.

Скажите, что Куприн долго собирал материал для своего откровенного романа, а неудобную правду никто не любит. Его записали в порнографы, а Лев Толстой написал: «Я знаю, что он как будто обличает. Но сам-то он, описывая это, наслаждается. И этого от человека с художественным чутьем скрыть нельзя». У меня, должно быть, это чутье полностью отсутствует, потому что ничего кроме сочувствия и, представьте себе, уважения к несчастным женщинам, я в романе не увидела. А вот в романах Льва Николаевича уважения к своим героиням, уж простите, воробей капнул.

Скажите, что это эталон настоящей феминистской литературы, какой она и должна быть - прямолинейной и честной, а не все эти выдуманные антиутопии, написанные, чтобы покрасоваться в литературной художественной гимнастике. Ужасов и в реальной жизни достаточно, просто не у всех хватает смелости говорить о них в глаза. У Куприна хватило.

⛔ Эмоционально это очень тяжёлая книга!

Ей в её яме гораздо лучше, чем нам в нашей

Так сказала одна из героинь подругам и коллегам, по совместительству, о той, кого они только что похоронили! И по этой фразе понятно, о какой жизни пишет автор! ✔ Понимаю, что это такой писательский ход, но всё же! Все персонажи из публичного дома мне понравились куда больше, чем воспитанные дамы и господа, которые просто носят маску чести и достоинства. В то время, как в шкафу уже нет место, так как он весь забит скелетами! • А то кем становятся мужи за закрытой дверью перед "мусором придорожным" - ужасает. Всё настоящее и звериное выходит наружу! • Был ли выбор у девушек, которые продавали себя? Не думаю! В рабство по собственной воле не попадают! • Для меня эта та книга, которую я просто физически не смог читать постоянно! Откладывал её, читал другие книги и когда чувствовал, что готов, продолжал читать дальше! За что, собственно, и скинул немного в оценке! • Роман написан блестящим языком, я бы даже сказал гениальным! В очередной раз готов с уверенностью сказать: русская классическая литература, я тебя люблю! • Никак сомнений, что Куприн великий мастер человеческих душ, с потрясающей художественной лёгкостью он раскрывает пороки нашей сущности и общества в целом. • Для меня это вторая книга автора и снова в самое сердце и душу! P.S. Отдельное спасибо Александру Ивановичу за Женьку. Она теперь мой любимый персонаж из всех, с которыми мне довелось познакомиться в книгах! У меня всё. Спасибо за внимание и уделённое время! Всем любви ♥ и добра!

...Итак, первое, что интересует после чтения: а вставили ли эту книгу в школьную программу? Я лично не помню, чтобы читали «Яму» в моей школе. Но факт таков: есть, оказывается, «детская» версия этой книги (начитка ее так точно есть), из которой где-то половину страниц выкинули. И вот мне интересно: что выкинули, а что оставили? Самые страшные детали, получается, выкинули? Венерические заболевания? Обсуждение половых извращений клиентов? А что оставили? Или говорить детишкам до 18 лет о проституции можно, а вот о ее последствиях нельзя?..

Должно быть, в свое время «Яма» была шокирующим произведением. Даже в 21 веке она впечатляет своей откровенностью, а в то время публично не распространялись о таком. Куприн не стал смягчать картину преступления (иначе это не назовешь). Он никого не идеализирует – ни девушек, ни их клиентов, но проституткам ты искренне сочувствуешь, а к клиентам испытываешь максимальную брезгливость. Увы, как все описывал Куприн, так все в России и теперь, и «Яма» остается у нас проклятой актуалочкой. Фем-движение, которое в России так же не любят, обычно выступает против проституции. Не потому, что секс – это «плохо, грязно, ужасно». Хотеть секса нормально и естественно. Если же человек секса не хочет, то это превращается в изнасилование, и деньги не могут компенсировать урон для психики. В проституцию не идут от хорошей жизни, на этот путь толкает либо отсутствие денег, перспектив и моральной поддержки (и тут выступает соблазн найти «легкие деньги»), либо ранее полученные психологические травмы, которые заставляют человека чувствовать себя грязным, недостойным любви. Бывает, из-за внутренних проблем человек воспринимает себя не как личность с собственными желаниями, а как тело, созданное для чужого удовольствия. Таким людям может быть... комфортно в данной «профессии», но с каждым годом психологические травмы будут углубляться, в итоге рискуя совершенно сломить своего носителя.

Куприн рассказывает, как в России шли (и идут) в публичные дома и на панель. Девушек продавали их родители и знакомые мужчины, многие были в малолетнем возрасте (10-12 лет), и они, в силу отрезанности от прошлого окружения, оказывались в заточении у «экономки» (т.е. обычной сутенерши). Девушек приучали к безалаберной жизни, в итоге даже те, кто копил деньги на «свадьбу» или свой магазин, были не готовы к жизни на воле. Они не знали, что им делать в этом мире. Как им зарабатывать на хлеб своими руками. Даже сильного желания вырваться из публичного дома мало, чтобы спастись, ведь из знакомых ни одного приличного человека (может, кто-то из клиентов, но это большая редкость), некому помочь девушке освоиться в большом городе.

Не оставляет Куприн без внимания и клиентов. Он описывает подробно три типажа:

1) Примерные отцы семейств, хорошие в обществе люди, которым не хватает секса с женой и любовницами из окружения, им хочется переспать с незнакомой девушкой, при этом они будут вешать проститутке лапшу на ушки, рассказывая, что они могут ей помочь, выспрашивая, как она встала на этот путь (ну нельзя же сразу в койку, нужно и поговорить!), но после соития забудут все обещания и добрые слова и молча уйдут. Девушки быстро привыкают к обещаниям таких взять на содержание, спасти и т.п.

2) Мальчишки, гимназисты и юнкера, которым уже хочется, но никто, простите за выражение, не дает. Обычно захаживают компанией и берут девушку «потому что надо», а иначе что товарищи скажут? В итоге часто заражаются половой болезнью (если не повезет), а если повезет, то всего лишь приобретают неверные знания/модели поведения с женщинами. Учиться сексу с проституткой ничем не лучше, чем учиться ему за просмотром порнографии. В постоянных отношениях все, понимаете ли, не так развивается и получается, а ошибочное представление о сексе грозит пошатнуть здоровое либидо, а то и вовсе стать источником глубокого разочарования.

3) Самый противоречивый (а может, и самый опасный) типаж – молодые социалисты/анархисты/прочие увлекающиеся. В отличие от первых двух типажей, хотят видеть в проститутке личность, стремятся спасти девушку из публичного дома и наставить ее на путь истинный, т.е. трудовой. Девушки же и этих хорошо знают, оттого и не торопятся «спасаться». Увы, но за красивыми теориями о «сделаем из проститутки рабочего человека» нет основания. «Спасители», если и забирают из публичного дома девушку, вскоре начинают об этом жалеть, заботятся о ней из все более отвратительной обязанности, а после, устав от этого, хватаются за любую возможность выгнать «спасенную» на улицу. Пусть дальше сама уже, я свое дело сделал! И снова, только узнав заботу (хоть и смутную), девушка возвращается к прежней профессии, ведь больше ей некуда идти. Отмечает Куприн и самое неприятное: омерзительное отношение к проституткам у «приличных» людей. Чем более нравственным мнит себя человек, тем хуже он относится к таким девушкам. Их-то и за людей не считают, в глазах клиентов, «спасателей», порядочных женщин они – лишь тела, Бог оставил их, им не полагается сочувствия и просто понимания. Проститутка (даже бывшая) – клеймо. Всю жизнь на тебя будут косо смотреть. Мужчины будут на тебя цокать языком и смеяться за твоей спиной. Это плохое отношение к проституткам, увы, есть и в современной России. Некоторые считают нормальным оскорбить человека, оказавшегося в таком положении, а то и плюнуть в его сторону, себя считая при этом очень хорошим.

«Яму» ни в коем случае нельзя читать в сокращенном варианте. Только полностью (только хардкор). Куприн полон сочувствия к тяжелой женской доле. И ему хочется верить и так же сочувствовать его героиням. Это злая, жестокая книга, ее местами неприятно читать. Но она заслуженно имеет столь высокую оценку и вошла в сборник нашей классики 20 века.

Как известно, школьная программа по литературе у многих испортила отношение к классике, особенно русской. Я как раз из числа многих: за большинство произведений берусь с опаской. Но Куприн – единственный классик, который не только не вызвал чувство отторжения, но даже наоборот, полюбился мне именно с тех пор. Только дальше его рассказов почему-то дело не продвигалось. Экранизация классики часто способствует тому, что люди начинают ее читать. Лично для меня это сомнительная мотивация. Но в этот раз и подбор актеров и интригующая реклама не могли оставить равнодушным никого, и я, воодушевившись, взялась за чтение «Ямы».

Дореволюционная Россия и дома терпимости в южном городке в районе под названием Яма (от ямщицкой слободы). «О времена! О нравы!» - воскликнул бы Цицерон, узнав законы и привычки, царящие у местных обитателей. Да только, сдается мне, в данной сфере мало что изменилось с римских времен и до настоящих дней. И поговорка «люди не меняются» уместна здесь в вселенском масштабе, без применения к отдельно взтой личности. Поступок же Куприна для той России– попытка проникнуть в мир публичных домов и описать его изнутри – был почти что героическим и уж точно первопроходческим. При этом Александр Иванович не осуждает ни девушек-проституток, ни их содержателей. Он просто летописец, его взгляд - взгляд со стороны. С мудростью видавшего виды человека он хладнокровно констатирует: однажды попав в яму, из нее уже не выбраться. Даже самые невинные девушки, не по своей воле очутившиеся в доме терпимости, со временем становятся неотличимы от своих товарок, самостоятельно избравших такую дорогу. И виновато в этом общество, с легкостью сталкивающее на дно заблудшие души, но не готовое протянуть руку помощи. Наглядный пример – история Любки. И кто виноват? Студент, поддавшийся порыву (эх, не даром говорят «утро вечера мудренее»)? Любка, поверившая в свою удачу? Или размытое понятие общества, за которым стоит каждый и никто? Только Тамаре удалось выбраться из омута, но лишь для того, чтобы сгинуть в другом болоте. Умная, образованная, сильная личность – и та не смогла. Не смогла ли? Или просто не захотела? И опять виновато оно, общество. А кто это? Я? Или вы? Или безликие «они» и чуть более справедливые «мы»? Одни вопросы. Как и должно быть после прочтения хорошей глубокой книги.

Показательно, что такие люди конца ΧΙΧ и начала ΧΧ века, как Лев Николаевич Толстой («Воскресенье») и Александр Ивнанович Куприн, видят проблему одинаково: ни один из них не осуждает девушек, очутившихся в борделях. В их словах нет и тени сомнения, что виноват Мужчина, пусть каждый раз разный, с другим именем, но с одинаковой душой. И именно Мужчина есть то самое «общество», сильный пол, толкающий Женщину на такой путь, своей похотью увеличивая спрос на интимные услуги (как упоминает и сам Куприн: спрос рождает предложение). Хотя у Александра Ивановича в «Яме» есть сцена, где девушки-студентки тоже показаны в нелицеприглядном виде: пусть они не являются прямыми виновницами падения проституток, но косвенно их вина тоже присутствует, заключающаяся в их неготовности дать второй шанс тем Любкам, которые хотят вернуться к обычной жизни. Студентки только ищут повод, чтобы сморщить носик и сказать презрительное «фи», «убедившись», что таким среди них не место. И будьте уверены, всегда найдут. А значит Женщина тоже часть того самого общества. И еще неизвестно, кто более безжалостен к обитательницам Домов Терпимости: женщины или мужчины.

Сказать, что Куприн поразил, завоевав самый высокий балл, все равно, что ничего не сказать. Есть в его прозе что-то пленительное, соединяющее романтичного Бунина и реалистичного Толстого. Здесь кипят страсти, но есть место холодной рассудительности, философским измышлениям и пророчествам о будущем. Такой разный, такой восхитительный, такой российский – Александр Иванович Куприн.

А вот я вам скажу, что меня, когда мне было десять с половиной лет, моя собственная мать продала в городе Житомире доктору Тарабукину. Я целовала его руки, умоляла пощадить меня, я кричала ему: «Я маленькая!» А он мне отвечал: «Ничего, ничего: подрастешь»

Эту книгу сложно назвать цельным произведением с единым, чётко выстроенным, сюжетом. Это скорее набор зарисовок, эпизодов, отдельных историй, посвящённых жизни обитательниц публичного дома на рубеже XIX и XX веков. Истории эти почти полностью лишены всякого романтизма. Куприн показывает нам жизнь продажных женщин без прикрас, во всей её чудовищной «простоте».

Композиционно повесть состоит из трёх частей. В первой автор рассказывает нам об особом районе города, под названием Ямки, где в одном из многочисленных публичных заведений и живут наши главные героини, девушки разного возраста, характера и уровня воспитания, но с одинаковой судьбой. Совращённые в юности или проданные близкими родственниками в притон, теперь они вынуждены торговать своим телом. Их жизнь незавидна, их удел — общественное порицание и презрение. Но сами они мало стыдятся своей профессии, считая её хоть и грязной, но честной.

«Неужели вы и вправду думаете, баронесса, что мы хуже так называемых порядочных женщин? Ко мне приходит человек, платит мне два рубля за визит или пять рублей за ночь, и я этого ничуть не скрываю ни от кого в мире… А скажите, баронесса, неужели вы знаете хоть одну семейную, замужнюю даму, которая не отдавалась бы тайком либо ради страсти — молодому, либо ради денег — старику? Мне прекрасно известно, что пятьдесят процентов из вас состоят на содержании у любовников, а пятьдесят остальных, из тех, которые постарше, содержат молодых мальчишек. Мне известно также, что многие — ах, как многие! — из вас живут со своими отцами, братьями и даже сыновьями, но вы эти секреты прячете в какой-то потайной сундучок. И вот вся разница между нами. Мы — падшие, но мы не лжем и не притворяемся, а вы все падаете и при этом лжете. Подумайте теперь сами — в чью пользу эта разница?»

Вторую часть повести я бы назвал неким посвящением Достоевскому и его «Преступлению и наказанию». Не зря в ней несколько раз упоминается Сонечка Мармеладова. Подобно Раскольникову, совершившему убийство, а потом, на протяжении всей книги, раскаивавшемуся в этом, герой Куприна, студент Лихонин, так же совершает «преступление», за которое ему долго приходится расплачиваться. В своём высокомерии и заносчивости он решает, что может изменить судьбу проститутки, забрав её из публичного дома и перевоспитав в особу из высшего общества. Но не обладая ни умом, ни высокими моральными качествами, а лишь глупым тщеславием и юношеским максимализмом, он естественно не справляется с этой задачей. Ему очень быстро надоедает его новая «игрушка», но и признаться в этом перед собой и перед девушкой ему тоже не хватает смелости. Не наивная Любка, вынужденная торговать телом, чтобы не умереть с голоду, выступает здесь отрицательным и комичным персонажем, а вся эта студенческая братия, так называемая элита общества и интеллигенция, взявшая её на поруки и пытающаяся ставить социальные эксперименты, но на деле оказавшаяся отвратительной и гадкой в своих помыслах и желаниях. К ним же можно отнести и фигуру актрисы Ровинской, которая из чистого любопытства приезжает в публичный дом, чтобы, как в зоопарке, взглянуть на его обитательниц:

«Ей уже рисовалась роль заступницы, прекрасная фигура гения, милостивого к падшей женщине. Это оригинально, экстравагантно и в то же время так театрально-трогательно!»

Пустая внутри, эта кукла в человеческом образе, с отвращением взирает на окружающую её обстановку. Но с таким же отвращением я, как читатель, отнёсся и к ней, вместе со всем её фальшивым окружением.

И наконец последняя часть повести рассказывает нам о проститутке Женьке, заразившейся сифилисом, и теперь в злобе и отчаянии заражающей всех своих клиентов.

«Но этих двуногих подлецов я нарочно заражаю и заражаю каждый вечер человек по десяти, по пятнадцати. Пускай они гниют, пускай переносят сифилис на своих жен, любовниц, матерей, да, да, и на матерей, и на отцов, и на гувернанток, и даже хоть на прабабушек. Пускай они пропадут все, честные подлецы»

«А мне это решительно все равно, — упрямо возразила Женька, — умный или глупый, честный или нечестный, старый или молодой, — я их всех возненавидела! Потому что, — погляди на меня, — что я такое? Какая-то всемирная плевательница, помойная яма, отхожее место. Подумай, Платонов, ведь тысячи, тысячи человек брали меня, хватали, хрюкали, сопели надо мной, и всех тех, которые были, и тех, которые могли бы еще быть на моей постели, — ах! как ненавижу я их всех! Если бы могла, я осудила бы их на пытку огнем и железом!.. … я — публичная девка! Понимаете ли вы, Сергей Иванович, какое это ужасное слово? Пу-бли-чная!.. Это значит ничья: ни своя, ни папина, ни мамина, ни русская, ни рязанская, а просто — публичная! И никому ни разу в голову не пришло подойти ко мне и подумать: а ведь это тоже человек, у него сердце и мозг, он о чем-то думает, что-то чувствует, ведь он сделан не из дерева и набит не соломой, трухой или мочалкой! И все-таки это чувствую только я. Я, может быть, одна из всех, которая чувствует ужас своего положения, эту черную, вонючую, грязную яму. Но ведь все девушки, с которыми я встречалась и с которыми вот теперь живу, — поймите, Платонов, поймите меня! — ведь они ничего не сознают!.. Говорящие, ходящие куски мяса! И это еще хуже, чем моя злоба!.»

Описывая такую страшную «социальную язву», как проституция, Куприн совершенно не осуждает несчастных девушек. Они у него живые и яркие, в отличии от клиентов публичных домов — фальшивых лицемеров. Относясь к проституткам с пренебрежением, отвращением, а иногда и жалостью и осуждая их образ жизни, они как раз таки и создают спрос на эту профессию, запускают жестокий, неумолимый механизм, обрекающий женщин на столь тяжкую судьбу. Повесть заставляет нас переосмыслить многие вещи, призывает не судить человека за его деятельность, зрить в корень проблемы, разобраться в первую очередь со своим внутренним миром, а уж потом воспитывать других.

Плачет девушка в автомате, Кутаясь в зябкое пальтецо, Вся в слезах, и в губной помаде Перепачканное лицо.

Извините, но это первая ассоциация с этим романом. Цинично, я знаю. А вообще у Куприна довольно занятное повествование о жизни проституток XIX века. В России. Честно говоря, ни разу до сего момента не задумывалась о том, как жилось проституткам в любые времена в любой стране. Ну, это пипец, товарищи. Открыла себе Америку. Сексуальное рабство, кабала и вообще жуть, хотя об этом можно было догадываться. 10 мужчин за ночь - как минимум. И это вообще мужчин, любых, толстых, старых, с гнилыми зубами или испускающим ветры, принимай любого, товарка. Даже того, с которым ты 5 минут назад поцапалась в общей зале. Клиент хочет, клиент свое получит.

Гораздо занятнее, чем жизнь проституток а-натюрель, было наблюдать за крушением поезда под названием "Эксперимент Лихонина". Вот когда все говорят, говорят, говорят, что ничего не выйдет, нет разве искушения взять и попробовать? Взять человека, одну штуку, из привычной среды, поместить в другую и посмотреть, что получится. И какая разница, что эксперимент на человеческой душе, пусть даже якобы никчемной. Только, кажется, проблема вся в том слове - никчемная. Если начинаешь эксперимент без надежды на успех, ничего и не получится. А ведь казалось бы, все могло бы и получиться, будь на месте Любки, к примеру, Женя. Да и с Любкой бы получилось, будь на месте Лихонина не Лихонин, а его друг. Но в целом, по пятибалльной шкале этичности эксперимент плавает где-то в районе нуля. Да.

А еще мне очень жаль, что книга заканчивается на том месте, на котором заканчивается. Ведь мог же ждать девушек другой конец? Или на то время и то место не мог? Или у любой девушки в любом месте не хватит сил выбраться из Ямы? Красивая, некрасивая, худая, толстая, с разным началом сего пути, но конец один? По Куприну так.

Александр Куприн начал писать "Яму" в 1908 году. Знал ли он, что это произведение станет наиболее популярной его работой — не смею даже предположить, но выход первой части годом спустя, вызвал огромный резонанс. Выход второй и вовсе, можно сказать пал, под обрушившегося на него негатива. Залезть в яму (простите за каламбур), со своей оценкой и мнением, хотели все. Своей ответ на критику, Куприн, дал лишь в 1915 году и он таков: "Во всяком случае, я твердо верю, что свое дело я сделал. Проституция — это еще более страшное зло, чем война, мор и так далее. Война пройдет, но проституция живет веками".

Яма (Ямская слобода) — это не про землю, это название дальней окраины большого южного города. Но кажется мне, что Александр Куприн, не зря выбрал своей повести именно такое название. Яма — это состояние вокруг героев и состояние их души, то место, где каждый окажется, что при жизни, что после смерти. Автор помогает нам угодить в самую черноту, в самое сердце порока и низости, где продают не только любовь, но и человечность, веру и будущность. В центре сюжета заведение Анны Марковны — оно не блещет богатством, его нельзя сравнивать с роскошным заведением Треппеля, где кажется одни зеркала в золоченых рамах и тяжелые занавеси на окнах, стоят дороже, чем все обитательницы двухрублёвого. История начинается тогда, когда в заведение пребывает группа студентов и один из них, словно рыцарь, воодушевленный и тронутый речами знакомого, решает спасти одну из девок дома терпимости. Спасти, не представляя, настолько тяжела ноша ответственности, что он взвалил на свои плечи. Как писал Антуан де Сент-Экзюпери, в другой, не менее известной повести: мы в ответе за тех, кого приручили. И ситуация с Лихониным (рыцарем), тому подтверждение. Легко прочувствовать ту бурю эмоций, что испытывает человек бездумно протянувший руку помощи, просто для того, чтобы протянуть. Будет ли он сам сломлен от давления обязательств? Нужна ли помощь приручаемому?

"Ведь все они, которых вы берете в спальни, – поглядите, поглядите на них хорошенько, – ведь все они – дети, ведь им всем по одиннадцати лет. Судьба толкнула их на проституцию, и с тех пор они живут в какой-то странной, феерической, игрушечной жизни, не развиваясь, не обогащаясь опытом, наивные, доверчивые, капризные, не знающие, что скажут и что сделают через полчаса – совсем как дети. Эту светлую и смешную детскость я видел у самых опустившихся, самых старых девок, заезженных и искалеченных, как извозчичьи клячи. И не умирает в них никогда эта бессильная жалость, это бесполезное сочувствие к человеческому страданию..." (стр. 86)

Я готова петь оды Александру Ивановичу, потому что данная тема — тема продажной любви, очень глубокая, необъятная. И чтобы хотя бы немного приблизиться и понять весь ужас, что связан с ней, необходимо обязательно бежать и читать "Яму". Куприн виртуоз описаний, что на некоторых моментах становится не по себе, он отлично погружает тебя в атмосферу, в которой копошатся все его герои. Те самые проститутки, каждая из которых имеет свою историю и психотип, те звери, что зарабатывают себе на жизнь, продажей живого товара. " ... А на кроватях, сверх сбитых сенников, валяются скомканные кое-как, рваные, темные от времени, пятнистые простыни и дырявые байковые одеяла; воздух кислый и чадный, с примесью алкогольных паров и запаха человеческих извержений..." — описывает он заведение на Малой Ямской и ты отчетливо понимаешь, что хотел бы держаться от него подальше. Ведь оно уродует не только души несчастных женщин, оказавшихся там, но и тех, кто, повышая спрос, пользуется "услугами". Даже тех, кто предпочитает закрывать на все это глаза, прибывать в счастливом неведение. Держите ваши глаза открытыми.

Хорошо написанный роман, мне кажется, способен стать зеркалом читающего. Впустить его в тот отмежеванный от реальной жизни мир, который всплывает на страницах книги. Впустить, чтобы осознать свою собственную сущность посредством знакомства с иными судьбами, посредством проживания иной жизни, жизни тех, чьи пути могут никогда не пересечься с тропой читателя. И тут уже всякая конкретика содержания книги теряет свою четкость. Ибо не простые образы за буквами читать приходится, а разуметь свою собственную душу со всеми ее темными околотками, колодцами и окраинами. Свидание это, со своим сокрытым до поря естеством, проходит, как правило, неявно, можно сказать урывками. Ведь у читающего и цели такой может не быть, да и вряд ли будет, если уж судить честно. Просто там, за образами романа, словно тень движется его отношение к герою или героине, а вот чуть брезжит отреагированная брезгливость, которую читатель и не признает при ином раскладе. Ну или, к примеру, неприятие, такое сильное и горячо ощутимое, может встретиться в этом зазеркалье с реальным неотторжением, которого никто и не ждал, не чаял встретить.

Не судьбу русских женщин, падших или опустившихся, брошенных и униженных, читала я на страницах "Ямы". Не о падении нравов и ущербности русского мещанского взгляда на жизнь и ее грешные стороны. Я читала о нас, о потомках. Я читала о слабости русского духа, не способного изменить сути вековых проблем душевного нищенства. Сквозь призму собственных душевных порывов во время чтения романа я читала об отделении частного случая от повсеместности, личного от общественного, праведного от грешного. Что я?! Разве ж меня это касается?! Покорные судьбе, темные женщины, не способные на тот единственный шаг, который имеет смысл сделать, чтоб разорвать омерзительное в своем приближении бытие. Почему они выбирают это тягостное, унизительное существование в роли продаваемой скотины, не желая променять его пусть на не имеющие ограничения по времени трудности, но при этом хотя бы зримое присутствие свободы?! Сколько их было до меня и будет после, этих слов. Слов правдивых и бестолковых. Потому как у явления этого есть такие же корни, как и у всякого другого, чем мы сегодня можем гордиться и от чего стыдиться. Значит, есть в природе нашей эта черта характера, эта модель бытия, предполагающая самоуничижение вплоть до отрешения от душевной чистоты и нравственности формальной в пользу наказания собственной плоти и себя позором, уничтожением своей личности...

Ох, какая же это трудная тема. Александр Иванович предвидел, он знал это, знал, что всему найдем оправдание, а чему не найдем оправдания, так найдем для этого порицание. Мы, россияне, - люди суждения. Не действия. Суждения. На него мы не скупимся. Для него нам запрягать не надо. Ведь суждение чаще-то всего имеет объектом другого или же объект отвлеченный, абстрактный. Да мы и себя можем запросто осудить, для красного словца, но отвлеченно, внеличностно, потому как не отомрет ни один из членов от суждения-то:

... нет в печальной русской жизни более печального явления, чем эта расхлябанность и растленность мысли. Сегодня мы скажем себе: "Э! Все равно, поеду я в публичный дом или не поеду - от одного раза дело не ухудшится, не улучшится." А через пять лет мы будем говорить: "Несомненно, взятка - страшная гадость, но, знаете, дети... семья..." И точно так же через десять лет мы, оставшись благополучными русскими либералами, будем вздыхать о свободе личности и кланяться в пояс мерзавцам, которых презираем, и околачиваться у них в передних. "Потому что, знаете ли, - скажем мы, хихикая, - с волками жить - по-волчьи выть".

Горечь и жесткое послевкусие беды. Это оставляет роман после прочтения. Не из-за смерти Жени, не из-за судьбы Тамары или глупой Любки... Даже не из-за всех них вместе взятых, этих жертв слабой воли и человеческого равнодушия. Из-за того, какие лакуны открывает "Яма" в человеке. Это язвы. И язвами они будут.

Убила бы Толстого за резкое неприятие этой талантливейшей повести: лицемерный ханжа, который сам далеко не всегда был святошей ( а скорее завсегдатаем ямы как состояния души), а еще кидает камни в Куприна, бросившего вызов обществу и самому себе, взявшись за такую запретную, противоречивую тему. Его роман - это исповедь всех заблудших, насильно исковерканных, изломанных душ. Куприн и не думал воспевать или оправдывать проституцию - он лишь описал все как есть, ничуть однако не драматизируя, а где-то, возможно, и смягчая. Писатель не облачает зло в нарядные, надушенные одежды, подобно многим зарубежным писателям - его детище поражает натурализмом: похотливые, потные, обрюзгшие, лихорадочно возбужденные мужики всех мастей и возрастов; удушающие, гнилые, душащие запахи ночных эпопей, оставляющие наутро еще не остывшее облако падения и порока. Измученные и, что еще ужаснее, привыкшие и не волнуемые всем этим проститутки, которых еще в детстве продали, совратили, толкнули в Яму, измельчающую и крошащую этих так и не выросших детей.

Устами Платонова, единственного мужчины в произведении осознающего весь ужас ситуации, говорит сам Куприн. Он считает проституток детьми, не дополучившими тепла и любви, вовсе не порочными бездушными куклами, но насильно превращенными обществом в сточный канал для тайного и удобного слива самых низменных и неконтролируемых своих порывов. Они ненавидят мужчин и имеют на это полное право. Даже такие как Лихонин, убеждающие себя и других в своей необычайной благородности, еще хуже обычных ходоков в яму - те хотя бы честны в своих намерениях. Лихонин же оказался слишком малодушен и слаб, чтобы завершить свою миссию по превращению трогательной, восприимчивой Любки в светскую образованную даму. И как тут поверить в благородство мужчин, когда каждую ночь созерцаешь их бесконечное падение и насквозь видишь их трусливые душонки?

Ужасно то, что никто из обитательниц Ямы не протестует, не пытается подняться с самого дна. Одну только горячую, свободолюбивую, гордую Женьку гложет чувство омерзения от окружающей ее жизни. Ее эмоциональная натура не выдержала натиска ужасов, но самоубийство ее выглядит сильным, волевым поступком. Женьке противопоставляется уравновешенная, но менее тонкая и совестливая Тамара, которая рассматривает проституцию просто как один из эпизодов своей многочастной жизни. Нюра, Верка, Манька Беленькая и прочие просто смиряются с происходящим и застывают в одном искусственном душевном состоянии.

Неприятно поражает то, что все без исключения мужчины вожделеют продажной любви и насытившись, отталкивают от себя двухрублевую девушку как собачонку, благодушно возвращаются к своим чистеньким, но зачастую более тайно-порочным спутницам, чтобы потом снова под покровом ночи стыдливо пробираться в заведения Анн Марковн. Конец книги знаменуется полным разрушением цитадели всех мыслимых развратов, его стирают с лица земли, как Порт-Ройял, как Содом и Гоморру, как переполненный до отказа котел, кипящий похотью и пороками. Вот только все прекрасно знают, что эта самая яма тут же появится в другом месте, в тысяче других мест, и никогда не исчезнет полностью, пока не сгинет человечество, подтачиваемое червями сжирающих их изнутри желаний и прихотей.

Эпиграф: За то, что мне так часто — слишком грустно И только двадцать лет, За то, что мне — прямая неизбежность — Прощение обид, За всю мою безудержную нежность, И слишком гордый вид, За быстроту стремительных событий, За правду, за игру… — Послушайте! — Еще меня любите За то, что я умру. Марина Цветаева, "Монолог" Сразу пришли на ум эти строки - захотелось сделать их своеобразной эпитафией одной из героинь. Как мне кажется, перед чтением этого романа нужно быть хоть чуть-чуть готовым к тому, что в нем происходит. Но полностью готовым быть получается редко, и все равно первые страницы вызывают - шок. Я не была шокирована темой. Я встречала подобную героиню в Джон Стейнбек - К востоку от Эдема , и Кэти считаю одной из лучших антагонисток в литературе. Как писал Стейнбек: "В те времена публичные дома были градообразующими предприятиями". Яма здесь - это Ямская слобода, очень... своеобразный район города. Автор все это расскажет подробно и обстоятельно. Очень мне понравился его авторский взгляд. Вспомнилась книга Владимир Гиляровский - Москва и москвичи , где автор изображал "низы и чрево Москвы", но делал это со своей, немного превосходной позиции. Куприн же как не опускается на уровень своих героинь, так и не возвышается над ними. Он просто - описывает. Каждую девушку: со своим характером, своей судьбой и анамнезом... Тема меня не шокировала, а шокировал - стиль. Даже не шокировал - покорил. Как же мощен его стилище - это просто что-то невероятное! Буквально в первой части чуть ли не к каждому слову идет от трех эпитетов - и они такими жирными мазками выписывают масштабное полотно. От "масляного голоса" до

Она выпрямилась, протягивая руку для поцелуя в позе царствующей принцессы

Первую часть - я впитала в один присест. Да - все описано подробно, без экивоков и завуалированности. Много телесного, плотского, даже пошлого - но такова тема, такова жизнь героинь. Зато их описания: особенно Женьки и Тамары... Но - сбила меня вторая часть. Это была такая побочная эскапада в стиле "Красотки" или "Моей прекрасной леди" - и было понятно, чем она закончится. Тут меня зацепила история товарища по прозванию Горизонт - вот уж... Ну а третья часть - вернулась, ворвалась, накрыла... Вот где - настоящий катарсис, когда нужно дойти до исступления, прикоснуться к самому дну, выгнать из себя со слезами что-то темное и дрянное. Чтобы осталось - прикосновение к чему-то великому. Посоветую - храбрым сердечкам, которые готовы опуститься на самые глубины жизни и человеческой натуры. Сейчас в НФ просят что-то доброе и светлое - это точно не сюда. Финал - ну просто сгущается до состояния черной дыры, пробивая ее в сердце. Но, придя в себя, понимаешь, что приобщился к чему-то - настоящему, жизненному, искупительному. Это - на века.