Скука как опыт
Последняя, недописанная книга Дэвида Фостера Уоллеса была опубликована уже после его смерти. Текст собран редактором из разрозненных глав и черновиков; порядок и состав во многом определены редакторским решением. Книга пронизана примечаниями разного типа: длинными, почти эссеистическими сносками, которые расширяют основной текст, и рабочими пометками, оставленными Уоллесом для самого себя. Последние особенно показательны, они дают ощутить масштаб проекта и понять, что за этой фрагментарностью стоял продуманный, но не доведённый до конца замысел.
Из этой незавершённости вырастает структура. Роман распадается на несколько слоёв, которые долгое время существуют параллельно и лишь намечают возможность пересечения. Первый слой — это истории о детстве, юности и взрослении круга персонажей, которым предстоит встретиться в Региональном инспекционном центре Налоговой Службы в Пеории в мае 1985 года. Эти тексты сами по себе цельные и выразительные, что легко читаются как самостоятельные рассказы, и какое-то время так и воспринимаются, почти не связываясь друг с другом. Второй слой — своего рода налоговый процедурал: подробное, местами захватывающее, а местами откровенно монотонное описание работы Налоговой Службы (рутина в госучреждении, декларации 1040 и прочее перекладывание бумаг). Эта монотонность сначала кажется избыточной, но постепенно становится ясно, что скука здесь — не недостаток, а принципиальный элемент замысла. Параллельно в тексте возникают странные артефакты: от налоговой паранормальщины до налоговой супергероики, и в какой-то момент появляется неожиданное чувство: жаль, что ты сам не налоговик, потому что тогда часть опыта, заложенного в книге, раскрылась бы полнее.
Именно из этого многослойного устройства вытекает ощущение, что в книге нет сюжета. Он как бы есть, но развивается по своему и не так, как этого от него ожидаешь. Он как будто знает, каким должен быть роман, и сознательно отказывается соответствовать этому ожиданию. Уоллес просто не хочет играть в эти игры.
Например, взгляните на сюжетную линию Дина Лейна. Если смотреть на неё с точки зрения привычной драматургии, она выглядит плохо собранной: сначала нежелательная беременность подруги и попытка решить, что с этим делать, затем адаптация в новом коллективе, затем сцена предельной скуки с лекцией от привидения. Эти части не складываются в чёткую дугу: нет ни постепенного нарастания, ни кульминации, ни трансформации героя. С точки зрения «как надо строить текст» многое кажется просто лишним.
Однако именно здесь становится видно, в какой логике работает роман. Он не выстраивает жизнь в историю, а, наоборот, показывает, как жизнь не укладывается в нарратив. Беременность, работа, скука, случайные разговоры — это не этапы пути героя, а параллельные фрагменты существования. Они не обязаны сходиться в смысловую точку, потому что в реальности они тоже не сходятся. В этом смысле плохо построенная линия оказывается довольно точным отражением опыта.
При этом текст постоянно балансирует на грани раздражения. Он создаёт ожидание смысла и не даёт его в привычной форме. Это особенно заметно в сценах, где вроде бы намечается кульминация: например, эпизод с «оргиеподобным блудом» на пикнике. Он подаётся через гиперболизированное, почти истерическое описание, в котором смешиваются бюрократический язык отчёта и телесная хаотичность происходящего. Сцена одновременно конкретная и расплывчатая: вроде бы говорится о чём-то определённом, но до конца невозможно понять, что именно происходило. Возникает характерное для всей книги состояние: читатель постоянно пытается собрать реальность, но она ускользает.
Отдельный пласт — техническая и бюрократическая среда. Системы, перфокарты, мейнфреймы, дубли записей, ошибки идентификации сначала воспринимаются как фон или избыточная детализация. Но постепенно становится ясно, что это не просто декорации. Система в книге не ломается, она работает, но работает так, что начинает искажать реальность. История с двумя Уоллесами как показательный пример: кадровик совершает ошибку с документом новоприбывшего инспектора, но система не исправляет её, а закрепляет и усиливает. Человек оказывается не цельной сущностью, а набором записей, которые могут быть собраны неправильно.
Именно через эти технические детали роман неожиданно становится очень конкретным. Я разобралась, как работало кодирование через перфокарты, воспроизвела, как могли бы могли бы выглядеть карточки сотрудников, набросала порядок событий в тот майский день, когда в Пеорийский РИЦ прибыл не тот Уоллес, какие проблемы испытывают легаси-системы и по сей день, и как функционировала кадровая система Налоговой Службы в 80-х, в общем, когда я в этом покопалась как следует, у меня исчезло ощущение абстрактности. Это не метафора, а довольно точное описание определённого типа реальности. В этом смысле книга работает почти как документ, но без прямого заявления о документальности (ну ладно, я вру, в главе 24 такое заявление есть, но там очень много “но”).
Самый очевидный и часто обсуждаемый смысл — тема скуки. Скука — это вход в более широкий вопрос: что происходит с вниманием, когда исчезают стимулы и сюжет. Возникает идея, что интерес — не свойство объекта, а результат внимания. При этом роман не формулирует это как вывод, а скорее помещает читателя в ситуацию, где он вынужден проверить это на собственном опыте.
Мой собственный опыт чтения оказался двойственным. С одной стороны, мысль о том, что внимание делает вещи интересными, не стала откровением, я знаю по себе, что в монотонности действительно может быть что-то медитативное, что интерес иногда противоестественно возникает там, где его не ждешь. С другой стороны, книга не столько объясняет это, сколько воспроизводит. Она сама становится тем самым монотонным, фрагментированным пространством, в котором нужно удерживать внимание. И возникает странный эффект: ты не узнаёшь что-то новое, а сталкиваешься с уже знакомым опытом, но в более концентрированной и иногда даже навязчивой форме.
Отсюда возникает и более общий вопрос: зачем писать о том, что и так известно? Вероятный ответ не в том, чтобы сообщить новое, а в том, чтобы изменить фокус. Сделать скуку, повторяемость и рассеянное внимание не фоном, а предметом наблюдения. Для кого-то это может быть откровением, для кого-то избыточным повторением. В моём случае это скорее второе: книга не дала принципиально нового взгляда, но заставила дольше и внимательнее смотреть на то, что обычно проходит незамеченным.
В итоге «Бледный король» оставляет не столько впечатление прочитанной книги, сколько пережитого состояния. Это не текст, который хочется пересказать, а текст, через который проходишь. Он может раздражать, утомлять, казаться избыточным и несобранным. Но именно за счёт этого он и работает: не как рассказ, а как опыт - иногда избыточный, иногда точный, иногда просто странный. И да, нужно держать в голове, что это, вероятно, лишь половина задуманного текста, а, может быть, и четверть того, что должно было бы быть.
50 понравилось
