Портрет человека-ножа

Учитывая личность автора - философствующего провокатора, гомосексуалиста, обоснователя и защитника педофилии, книга воспринимается на нескольких уровнях. Это своего рода one more Чёрный Квадрат от литературы, в котором каждый увидит или может увидеть своё. Больное сознание, начинённое сомнительной созерцательностью, как внешней, так и внутренней. Стоящий за литературным воплощением "Человек, который смотрит на нож, становящийся им самим" Мишо - это ницшеанское всматривание в бездну - и бездна в этом конкретном случае состоит из неправильности, душевной какофонии, отсутствия гармонии окружающего мира и всепоглощающего самопоедания.

В "Портрете Человека-ножа" больше искусства, чем литературы. Эстетика неправильного, которое любой нормальный человек склонен отрицать, но ему всё равно интересно посмотреть или узнать - ради результата: положить на полки памяти, поставить в дальний угол мировоззрения, вызвать отторжение разума. Поэтичность серого тягучего неба, продуктовой протухлости, спёртого воздуха жилой комнаты, усталости противодействия вынужденному отчаянию. В абзацах, предложениях, словах - мазки змеящихся луж, размягчённых листьев, ржавых решёток, порушенных стен сгоревшего дома.

Эта образность, отгороженная стеклом реальности, думает и чувствует за сама за себя, участвовать или пытаться найти дверь в неё не обязательно, а большинству даже обязательно не - и дело не в выборе, а возможности и желании понять, попытке хотя бы на краткое время подумать о тех же объектах, в тех же интонациях.

* Контекстно даже последние строки "Портрета" хронологически уместны и напутственны (всеми забытый Тони Дювер был найден в своём доме через несколько недель после смерти, в разложившемся состоянии):

образ трупа, банальный, словно кукла, манекен в витрине сильнее, старинный образ, прежний силуэт, возможно, желанный

ничего этого здесь нет.

Всё правильно, ничего нет (и хорошо, что нет), но решать, чего именно нет, всё равно читателю. Или всматривающемуся - Чёрный Квадрат, опять-таки, у каждого всегда свой.

Зло есть, зло велико, зло сквозь пелену аутосуггестических порывов делает преступление много слаще. Можно говорить о смещении координат дефиниции таких понятий, как зло и преступление, но никак об их отсутствии. Поп-цитаты Берроуза о вседозволенности и истине тут не помогут — "ГКН" уже писаны вполне возможно тогда, когда заместительная терапия начала разрушать разум старика, что и могло изродиться тем незабываемым попурри из Борхеса и гипноэротомахии.

Портрет Дювера — это чехарда подглядываний, немого кокетства, игривых преследований, замираний в нерешительности и всё на алтарь непроизносимых вслух желаний. Взрослый, наблюдая из укрытия, алчет быть замеченным — то надежда снять с себя толику вины, если и вовсе не переложить на узкие плечи целиком и, конечно, попытка ещё усложнить, запутать и без того смутные правила игры. Ребёнок же тут словно пролетарская, сельская ипостась Марчелло Клеричи, что в будущем окажется или останется величайшем конформистом мира сего, падок на внимание, взгляды, мерцающие по его телу, игры, что случается лишь в стенах заветного дома.

...прекрасный дом, знакомящий с тем, чего не увидишь, не испытаешь, не вообразишь больше нигде.

Ребёнок — надменная дева, которую главному герою ещё предстоит завоевать, его визиты на речку — эксклюзивное дефиле, игры с ножом, изучение и истязания трупа птицы — локальный язык жестов усадьбы, редчайший язык этой планеты.

Портрет Дювера — это кейвовское декадентство антуража, не духовности. Писатель создает, нагнетает тревогу, заставляя читателя тщетно и жадно ждать кульминации: перемежаются описания заброшенной, кишащей насекомыми усадьбы, прилегающего к ней участка, полного заросли и мимолетные упоминания детей. И живых и мёртвых. Строки о детях, что трансформируются в единственного, узкого торса и глянцеватой кожи, мальчишку, которому предстоит воплотиться в подвале, в земле под слоем гравия, среди каминов, костров, сараев. И которому же предстоит стремглав расщепиться на сотни и тысячи желаемых томно, стыдно и страстно детей. Повсюду и навсегда.

Портрет Дювера — это заявка на эпохальность повествования, ведь время здесь упразднено: хронологическая последовательность у абзацев отсутствует, манера повествования, немудрено, под стать Жене — поэтическая проза, которой свойственно напоминать беглые записи снов и графоманство в угоду собственным и понятным одному себе мыслям. Всё это создаёт ощущение, что Дювер обобщает, рассказывает не отдельную историю, а создаёт образ, красочный слепок чувств и желаний. Рассказывает обо всех сразу и метит в вечность.

Потрет Дювера до хитрого скоротечен — книгу не придется читать настолько долго, чтобы она стала обволакивать парами беспокойства и сомнений до тех пор, пока вы не задумаетесь о том, стоит ли продолжать двигаться дальше. Нет, "Портрет" длится ровно столько, сколько у вас есть смелости. Так вдруг и вы оказываетесь пусть и невольным, но участником игры Дювера и его детей. Здесь случается пересечение вечного спора моральной и гедонистической точек зрения с гиперэстетизмом. Где грань меж восхищением искусством и принятием одного из самых липких пороков, перверсии, которой реже всего ищут оправдания? Возможно ли одно без другого? Не вступаете ли вы, в конце концов, на территорию, что сулит необратимые психологические изменения? Но, как бы то ни было, уже поздно что-то менять — вы в игре.

Портрет Дювера — о доме, что вдруг обретает сакральные очертания, план участка оказывается картой мира. Исчезают персонажи странной игры — исчезает и всё упадничество ярких оттенков, оборачивается лишь обрушенными крышами и стенами, на смену приходит бездушная опустошенность. В этом и удел всякой сцены. А не исчезнет лишь игра. С новыми героями и средь новых декораций. Дювер пишет обо всех.

старинный образ, прежний силуэт, возможно, желанный ничего этого здесь нет

"Портрет человека-ножа" не назвать литературным произведением. Это именно рисунок, проступающий жгучим контуром на изнанке век, пока ты глотаешь осколки предложений, которые автор порой прерывает на полуслове - и так понятно, что именно он сказал бы дальше. Сначала ты снисходительно смотришь на наивные линии, прочерченные надменным ребёнком. Потом выжидающе наблюдаешь за взрослым, сминающим мучными пальцами что-то, похожее на детскую тень. А затем ловишь себя на том, что этот подвешенный мир - без прошлого, будущего, настоящего, без рамок и правил, без надежды и веры; мир, где есть только ты, наблюдающий, и они, погибающие, - обступил тебя со всех сторон, вырос картонными декорациями за окном и застыл с безжизненным оскалом мёртвого шакала. Дювер уколами пера заставляет тебя вращаться по своей оси, наблюдая за событием снаружи, изнутри, сверху, из своего черепа и из мёртвых глаз, пока сам тянет из твоих мозгов леску, увешанную крючками. Последняя страница умерла. Убийца убит убитым.