Скорее волшебство, чем существо
В вечном споре "искусство для пользы" и "искусство ради искусства" Йейтс занимает вторую позицию, демонстративно и безоговорочно. Его поэзия - утверждение силы искусства, того факта, что оно самоценно и не должно ничему служить. Он создает миры, казалось бы, к современности (даже к его современности) никакого отношения не имеющие - слишком древние, или слишком роскошные, или слишком романтические, или слишком безумные. И эти слова вдруг начинают жить, перед глазами встают образы, ритм затягивает, как водоворот. Что-то в этом есть от эскапизма, конечно (как и в биографии самого Йейтся, стилизовавшего свою жизнь под романтическую историю - с древней башней, увитой плющом, и каменным мостом, ведущим к ней). Но почему бы и нет, разве не вся литература - форма эскапизма? О дитя, иди скорей В край озер и камышей За прекрасной феей вслед – Ибо в мире столько горя, что другой дороги нет. Литературные аллюзии угадываются разные - и ирландский фольклор (в том числе саги о Кухулине), и Шекспир (тут и "Король Лир", и "Сон в летнюю ночь", и сонеты). Типичные образы северной мифологии, греческая античность, средневековье - все перемешивается и становится поэзией. "Водомерка" - мое любимое стихотворение, где "остановленное мгновение" и взгляд на ситуацию изнутри соседствуют с авторским взглядом со стороны - и рождают особую магию Йейтса. Чтоб цивилизацию не одолел Варвар – заклятый враг, Подальше на ночь коня привяжи, Угомони собак. Великий Цезарь в своем шатре Скулу кулаком подпер, Блуждает по карте наискосок Его невидящий взор. И как водомерка над глубиной, Скользит его мысль в молчании.
Чтобы Троянским башням пылать, Нетленный высветив лик, Хоть в стену врасти, но не смути Шорохом – этот миг. Скорее девочка, чем жена,- Пока никто не войдет, Она шлифует, юбкой шурша, Походку и поворот. И как водомерка над глубиной, Скользит ее мысль в молчании.
Чтобы явился первый Адам В купол девичьих снов, Выставь из папской часовни детей, Дверь запри на засов. Там Микеланджело под потолком Небо свое прядет, Кисть его, тише тени ночной, Движется взад-вперед. И как водомерка над глубиной, Скользит его мысль в молчании.
