Цитаты из книги Fingersmith

Не желаете ли пирожного, дитя мое, с кофейком-то? Я пошлю Джона, он принесет. Вы любите пирожные? — Что бы вы мне ни предложили, — говорю я медленно, с расстановкой, — все будет для меня как пепел. Она качает головой: — Какие слова, прямо поэзия! Так как же насчет пирожных?.. Я отворачиваюсь от нее.

Неженка расплакалась. — Не обращай на них внимания, Джон, — сказала она, закрываясь рукавом, — они ругаются, но я-то всегда с тобой... — Ты-то со мной, это верно. Как дерьмо с лопатой. — Он оттолкнул ее руку, и она снова села в углу.

Я была смелой и решительной. Я задавила в себе гнев, безумие, мечты, любовь — все это ради свободы. А теперь, когда свободу у меня отняли окончательно, я понимаю, что это — полное поражение.

Я чувствовала, что нить, соединившая нас, тянет, тянет меня за сердце — сил нет, и так мне больно было... Раз сто я готова была встать с постели и кинуться к ней, раз сто я говорила себе: «Иди! Чего же ты медлишь! Иди к ней!» Но каждый раз представляла, что будет, если я пойду. Я понимала, что не смогу, лежа рядом с ней, не дотронуться до нее. Не смогу не поцеловать. А поцеловав, я неизбежно захочу ее спасти.

Но даже в те промежуточные часы, когда она уходила к дяде, я чувствовала ее, чувствовала ее присутствие даже сквозь старые толстые стены — ну ровно как те слепые чудики, про которых говорят, что они чуют золото. Будто нас, помимо моей воли, вдруг связала некая нить. Она тянула меня к ней, где бы Мод ни находилась. Это было так, будто...
Будто я любила ее.

Слишком долго сидели вы среди дядюшкиных книг. Там девицы только и делают, что влюбляются. Все до единой. Если бы они и в жизни так любили, никто бы не писал подобных книг.

Опять раздалось улюлюканье, крики, злобный хохот и, наконец, «ура!». Я и сама раньше так выкрикивала, не понимая смысла, в дни казней. Но теперь, когда раздался этот вопль, я, несмотря на горе, поняла, что он значит. Это все равно что сказать: «Она мертва. Она умерла — а мы живы».

Смотреть, как истончаются эти могучие руки, было мучительней всего: мне казалось, что все, что идет не так, исправится, как только руки миссис Саксби снова станут сильными и красивыми.

Вы думали, она кроткая голубка. Какая, к чёрту, голубка! Эта сука знала всё. С самого начала всё знала.

Так что сами видите теперь: это любовь – не презрение, не злоба, – только любовь заставила меня в конце концов сделать с ней то, что я сделала.

- А вы соберите слезы в бутылочку, - предлагает ему мистер Хасс. - Я часто думаю: а что, если сделать из девичьих слез чернила?
- Чернила? Прошу вас, не вздумайте обмолвиться об этом при моих девочках. То, что я вынужден выслушивать их нытье, еще куда ни шло. Но представьте, если им вздумается излить душу на бумаге, а мне придется читать? Жизнь моя будет кончена, уверяю вас.

И лишь теперь я поняла:
она не поглаживает место поцелуя, а изо всех сил оттирает след. Словно это не поцелуй, а ожог, зудящая рана, и она пытается соскрести его след, забыть о нем.
Она его не любит, а боится.

- Ох, Сью, мне так страшно...
- Отчего страшно? - спросила я
- Мне снилось, что я замужем

- Мужчины - и я не исключение, - говорит он, глядя на меня в упор - всегда стремятся заполучить, то чего у них нет. Я жду с нетерпением, когда наш союз будет заключен. Когда это произойдёт - вот увидите, - мой пыл довольно быстро иссякнет.

Я не столько джентельмен, сколько жулик.

это любовь - не презрение, не злоба, - только любовь заставила меня в конце концов сделать с ней то, что я сделала.

...человек ведь что хочет увидеть, то и видит.

Я сплю плохо и каждое утро просыпаюсь разбитая, с одной тревожной мыслью: мне страшно.