Цитаты из книги Ajuste de cuentas

В плане было столько дыр, что по сравнению с ним швейцарский сыр казался чем-то сплошным.

Поколебавшись мгновение, он шумно выдохнул и протянул мне ключи. Это была первая выгода. В передаче ключей есть что-то символичное. Демонстрация доверия, включение в круг избранных.

Я называю такие города 48-часовыми. Если задержаться в них больше чем на двое суток, это начинает надоедать.

Старинное армейское правило гласит: «Никогда не отказывайся от возможности поесть и возможности поспать», поскольку никто не знает, когда представится следующая возможность осуществить то или другое.

Неожиданно я поймал себя на том, что правой рукой растираю левое плечо, и остановился в удивлении. Военный психиатр как-то сказал мне, что этот непроизвольный жест свидетельствует об уязвимости. Он является защитным, связан с попыткой спрятаться, укрыться. Это первый шаг к тому, чтобы свернуться клубком на полу.

Кофе не было. Через какое-то время понимаешь, что к кофеину вырабатывается зависимость. Я испытывал раздражение. И усталость.

– Они видят то, что хотят увидеть. – Вот как? – И это происходит постоянно.

– Какой товар сегодня привозят? – спросил я. – Вероятно, подделки, – ответил он. – Из Пакистана. Там для нас готовят персидские ковры двухсотлетней давности. Люди такие болваны.

Затем я нажал сильнее. Дал боли разлиться по руке Поли. Увидел, как она отразилась у него на лице. После этого нажал еще сильнее. Это действует безотказно. Когда противник начинает думать, что боль достигла предела, становится еще хуже. А потом еще и еще, словно затягивается храповик. Все хуже и хуже, как будто впереди ждет целая бесконечная вселенная мучений, нарастающих, нарастающих и нарастающих с неумолимостью машины. Противник теперь может думать только о своих страданиях.

Она произнесла это тем негромким голосом, от которого мужчинам хочется перепрыгнуть через небоскребы. Но в ее тоне не было ни фальши, ни преувеличения. Она сама не сознавала, как у нее хорошо получилось. Ей действительно было очень нужно знать правду.

Девяносто процентов умения задавать вопросы состоит в том, чтобы слушать ответы.

Еще давным-давно я накрепко усвоил, что убить человека совсем не трудно. А вот вернуть к жизни абсолютно невозможно.

Я тоже люблю одиночество. Я могу прожить три недели, не обмолвившись словом ни с одной живой душой.

Они называют ее «сабо». По-французски «ботинок». То есть получается, что снаряд словно надевает маленькие ботинки. – Я хорошо знаю французский, – снова вставил я. – У меня мать француженка. – От этого же корня происходит слово «саботаж», – не обращая на меня внимания, продолжала Коль. – Оно тоже пришло из Франции. Во время конфликтов с работодателями промышленные рабочие разбивали новое оборудование ногами. – Обутыми в ботинки, – уточнил я. Она кивнула.

Перед тобой стоят семь задач, из которых первая, вторая и третья таковы: будь очень осторожен. Можно предположить, что мы имеем дело с чрезвычайно опасными людьми.

У меня была рассечена губа, а десны кровоточили. Передние верхние зубы шатались. Это меня расстроило. Зубы мои всегда были кривыми, а с годами они к тому же и обкололись, но они появились у меня, когда мне было восемь лет, и я успел к ним привыкнуть. К тому же других у меня не было.

– Пастернак гений, – сказала Элизабет. – К сожалению, кино его сильно упростило. К тому же нет хороших переводов Пастернака на английский. А вот Солженицына чересчур захвалили, и напрасно.

Ужин начался с лукового супа по-французски. Суп был отменный. Моей матери он бы не понравился, но во Франции живет сорок миллионов женщин, каждая из которых уверена, что только она знает правильный рецепт.

– Это стресс. Внедренному агенту приходится очень нелегко. Я кивнул. – Я там словно окружен со всех сторон зеркалами. Одно непрерывно сменяет другое, черт побери. Теряется ощущение реальности.

– Дипломатическая неприкосновенность – это лишь листок бумаги, выданный государственным департаментом. В предыдущий раз я поступил так: отвел бедолагу в укромное место и предложил держать этот листок перед животом. Затем достал пистолет и спросил, как он думает: остановит ли листок бумаги пулю.