Цитаты из книги The Magus

Нет никакого промысла. Все сущее случайно. И никто не спасет нас, кроме нас самих.

Умей я молиться, попросила бы бога не посылать мне знамений. Как только он пошлет знамение, я пойму, что он не бог. А лжец.

Рано я выплеснул кофе ему в морду - вот теперь бы в самый раз.

Нет никакого промысла. Всё сущее случайно. И никто не спасёт нас, кроме нас самих.

«Когда дорога забирает вверх, понимаешь, что идти скоро станет труднее. Но почему она забирает вверх — не понимаешь.»

Хочешь жить - умей вертеться.

Жизнь - всегда стремление к большему.

Каждый существует сам по себе. Разобщает не война. Она, наоборот, как известно, сплачивает.

Мертвый храбрым не бывает.

Близнецы — всегда оттенки, соблазны, диффузия двух «я»; тела и души, отражающиеся друг в друге, неразделимые.

(Музыка) превращает слова в пустой хлам.

Мудрец не станет презирать людей прошлого за то,что те многого не умели,он станет презирать себя,ибо не имеет того,что имели они.

Но кто знает — а вдруг за этой трусливо-подловатой жаждой походить на других, эгоистичным желанием, чтобы кто-то стирал тебе носки, пришивал пуговицы, удовлетворял твою похоть, восторгался тобой, готовил обед из трех блюд, и есть что-то стоящее, некое стремление к порядку, к гармонии?

Религиозный инстинкт - воистину тот инстинкт, который дает нам способность определить, что именно породило ту или иную ситуацию.

Его звали Гермес. Я уже притерпелся к тому, что двух не слишком сообразительных школьников зовут Сократом и Аристотелем, а недужную старуху, прибиравшую в моей комнате, – Афродитой, и потому удержался от улыбки.

В нем привлекало безграничное самомнение, какому всегда хочется завидовать.

В Пьяченце, я увидел габбью – черную железную клетку, подвешенную на высокой колокольне; некогда преступники умирали там от голода и разлагались на глазах горожан. Глядя на нее, я вспомнил ту зиму в Греции и габбью, которую смастерил для себя из света, одиночества, самообмана.

Последним и худшим моим грехом был отъезд. Надо было жениться на ней; по крайней мере приобрел бы попутчика в этой пустыне.

Я впал в смертный грех Адама, в самую старую, в самую чудовищную форму мужского себялюбья: навязал настоящей Алисон роль той Алисон, какую счел для себя удобной. Не развенчивал даже. Расчеловечивал.

Истинную смерть, истинное самоубийство необходимо постигает забвение.