Многоплановая, толерантная и, на мой взгляд, исторически объективная биография Калигулы Энтони Баррета, без уклонов и перекосов, начисто изменила мое хрестоматийное и общепринятое восприятие Калигулы.
Он вовсе не оправдывает Калигулу, но тщательно разбирает, какие истории о нем действительно восходят к надежным источникам, а какие, скорее всего, являются позднейшими преувеличениями или политической пропагандой. Историки уже согласились, что Светоний, Дион Кассий и даже Тацит рисуют весьма искаженную картину происходящего.
После этой книги многие художественные романы воспринимаются уже совсем иначе. Но я все время невольно возвращаюсь к биографии Баррета и использую ее систему координат для каждого нового произведения.
Удивительно, но образ Калигулы оказался гораздо более мифологизированным, чем, например, образ Нерона. Современные историки все чаще считают, что Калигула был жестоким и непредсказуемым правителем, но далеко не все рассказы о его «безумии» можно принимать буквально. И в своем романе Терни использует этот современный взгляд, не превращая книгу в сухую историческую дискуссию.
Его интересует тот Калигула, которого можно восстановить сквозь пропаганду и сенаторскую традицию, а не очередной образ «безумного тирана». Это попытка максимально приблизиться к исторической личности, где-то следуя наиболее вероятной реконструкции, а где-то вынуждая заполнять пробелы воображением.
Когда сначала читаешь серьезную биографию, уже знаешь, какие события действительно засвидетельствованы, какие спорны, а какие являются позднейшей литературной традицией. Тогда роман воспринимается типа как разговор писателя с историей, а не как сама история. И в любом историческом романе меня интересует не столько сюжет, сколько вопрос: «Что автор сделал с известными фактами?»
Я считаю, что этот роман действительно является книгой, где историческая основа действительно сильнее художественных эффектов. Для ранней Римской империи это особенно важно, потому что многие популярные романы до сих пор повторяют легенды Светония без какой-либо попытки их критически осмыслить.
В династии Юлиев-Клавдиев цепочка Тиберий → Калигула → Клавдий воспринимается современными историками как непрерывный процесс, где характер каждого следующего правителя во многом сформирован предыдущим.
Эти люди пытаются действовать внутри системы, которая уже трещит, но они еще не знают, что живут «в конце эпохи».
Итак, Калигулу можно изучать. Можно читать Светония и Тацита, сравнивать их с Кассием Дионом, смотреть на монеты и надписи, разбираться в политической ситуации 37–41 годов. Можно читать Барретта, который раскладывает свидетельства по полочкам и осторожно спрашивает: что мы действительно знаем? Можно читать Нони, который превращает историю Калигулы в большую политическую драму.
В послесловии Терни сам говорит, что стремился держаться максимально близко к известной истории, опирался в том числе на биографию Алоиса Винтерлинга, нам к сожалению недоступную, но сознательно допускает альтернативные трактовки источников; при этом почти все основные персонажи и география реальны, а вымышленной является, в частности, одна из локаций на Пандатарии.
Формально это исторический роман. И непростая задача Терни показать, как человек превращается в того Калигулу, которого потом описывает история. Поэтому роман начинается не с готового чудовища. Перед нами ребёнок.
Брат. Сын Германика. Член семьи, которая постепенно уничтожается вокруг него. И это необычно. Потому что античная традиция в значительной степени показывает нам Калигулу уже после того, как он получил власть. Терни же хочет заставить читателя пройти вместе с ним тот путь, который предшествовал власти. И тогда знаменитый Калигула начинает выглядеть иначе. Не обязательно лучше.
Но — понятнее.
Автор начинает свой художественный эксперимент: что произойдёт, если взять тот же вопрос — «кем на самом деле был Калигула?» — и передать право ответа человеку, который исторически не может быть объективным?
И автор дает слово Ливилле — младшей сестре Калигулы. И в этом одновременно заключается главное достоинство и главный недостаток романа.
Ливилла, как рассказчица, одновременно и любопытная идея и интересная литературная находка, но и большая проблема.
Ливилла — реальный исторический персонаж, младшая сестра Калигулы. Источники связывают её впоследствии с заговором против брата и с опалой при его правлении.
Терни превращает её в повествовательницу и это позволяет ему решить сразу несколько проблем. Во-первых, она достаточно близка к Калигуле, чтобы знать его с детства.
Во-вторых, она женщина — а значит, через неё можно показать не только дворцовую политику, но и семейную жизнь. В-третьих, она сама исторически подозрительна.
Именно поэтому ей нельзя полностью доверять.
Ливилла до последней минуты и несмотря ни на что самозабвенно любит брата. При этом она знает его слабости, видит его страхи и пытается объяснить его поступки. Но она не историк и что самое главное — не объективный наблюдатель.
И тем самым Терни сам вновь создаёт литературный аналог той же проблемы, с которой сталкивается Баррет: мы всегда смотрим на Калигулу через чей-то взгляд.
Детство Калигулы, пожалуй, самая сильная часть романа. История маленького Гая, его семьи, Германика, Агриппины, братьев и сестёр постепенно превращается в историю человека, который учится жить среди опасности.
Ребёнок видит слишком много смертей. Он видит, как исчезают близкие. Он понимает, что власть Тиберия означает не абстрактную государственную систему, а совершенно конкретную опасность для его семьи.
И здесь Терни через восприятие Ливиллы спрашивает не что произошло с Калигулой?, а каково это было ребёнку жить, зная, что его семья может погибнуть? Так исторический Калигула получает психологическое прошлое.
Но здесь же автора и читателя подстерегает историческая ловушка. Ни автор, ни читатель не знают, что чувствовал маленький Калигула, что он думал, когда умирал Германик.
Никто не слышал его разговоров с Ливиллой. Можно лишь догадываться, какие именно психологические травмы сформировали его характер.
Понятно, что Терни по законам жанра и его условиям всё это должен придумать. И нужно все время помнить, что историческая вероятность — не исторический факт.
Терни, конечно же, прекрасно знает об этом. В авторском примечании он прямо объясняет, что многие сцены являются интерпретацией противоречивых античных свидетельств, а даты иногда приходится выбирать и сопоставлять между расходящимися источниками. Поэтому роман следует читать не как «новую версию документов», а как одну из возможных реконструкций.
Взросление Калигулы происходит в непосредственной близости к Тиберию. Тиберий у Терни — не просто старый злодей, который мучает семью Германика. Он становится частью атмосферы страха и Капри превращается почти в замкнутый мир. Семья Германика живёт рядом с человеком, от которого зависит её судьба. И Калигула учится. Он наблюдает и понимает, что в мире римской верхушки выживает не самый добрый, а самый осторожный.
Будущий император первоначально не выглядит человеком, который мечтает о безграничной власти. Он выглядит человеком, который учится никогда больше не быть беспомощным.
С приходом Калигулы к власти роман начинает ускоряться и когда он становится императором, меняется и сам роман.
До этого это история семьи. После 37 года — это уже история власти. И здесь возникает определённый дисбаланс. Первая часть намного психологически насыщенная.
Читатель постепенно узнаёт новых людей, становится свидетелем семейных трагедий и понимает, откуда берутся страхи. А потом события начинают двигаться значительно быстрее. Калигула получает власть и тут же возникают политические конфликты. Разногласия и противостояние с Сенатом, отношения с преторианцами. Проблемы с наследованием, непростые личные отношения. Заговоры и репрессии.
И постепенно роман приближается к знакомому нам Калигуле. Но Терни вовсе не делает его невиновным
Иногда есть конечно моменты, которые можно воспринимать как попытку «оправдать» Калигулу. Но это возможно слишком простое и буквальное прочтение. Терни действительно снимает с него часть традиционной вины, предлагая альтернативные объяснения некоторых знаменитых эпизодов. Но его Калигула постепенно становится всё более подозрительным, ожесточённым и неспособным отличать реальную угрозу от предполагаемой.
Это не то, что хорошего человека оклеветали, а что человека с понятными причинами для страха и подозрительности власть постепенно превращает в то, чего он сам когда-то боялся.
Нельзя конечно не упомянуть историю Инцитата, знаменитого коня Калигулы.
В традиционной версии Калигула собирается сделать своего коня консулом. И если все воспринимать буквально, это выглядит как окончательное доказательство безумия.
Но и античные авторы, сами не будучи уверены во всем сказанном и опираясь на слухи и сплетни, дают основания видеть в этом политическую насмешку.
Терни разворачивает именно эту возможность.
И это вполне соответствует общепринятой современной осторожности по отношению к подобным рассказам.
И все же правдоподобное объяснение не равно доказанному объяснению.
Баррет придерживается того, что нужно и должно оставить несколько вариантов. Терни предлагает выбрать один из них и посмотреть, как выглядел бы мир, если бы он был прав.
И это, конечно, и есть принципиальное отличие романа от биографии.
Если оценивать роман не по принципу «каждая сцена должна быть документирована», а по исторической атмосфере, работа проделана серьёзная.
Как объясняет сам автор, основные фигуры — реальные. География в основном реальная. Политическая последовательность событий в целом сохраняется и античные свидетельства постоянно лежат под поверхностью повествования.
Но понятно, что это художественное произведение, и не стоит использовать его как правомерный исторический источник.
Баррет в своей работе постоянно спрашивает: что мы знаем? И,например, показывает: вот перед нами свидетельство; вот проблема с ним; вот другая версия.
Терни же спрашивает: что могло происходить?
Идет дальше и делает следующий шаг: теперь представим, что одна из этих версий верна.
То есть Баррет сомневается и показывает несколько возможных интерпретаций. Терни же выбирает и строит из одной интерпретации целую жизнь.
Но если подытожить три очень любопытные книги о Калигуле, то перед нами три способа увидеть одного человека. Так биография Даниэля Нони — это прежде всего история власти — он подаёт Калигулу в контексте римской политической системы. Исследование Баррета — это глубокое расследование источников и самая надёжная интеллектуальная реконструкция. Он убедительно показывает, где заканчивается знание и начинается легенда.
А роман Терни — это, конечно же, увлекательная психологическая реконструкция.
Нони говорит о том, что произошло с Римом. Баррет же со своей стороны пытается установить, что произошло с Калигулой. А Терни пытается представить, что происходило внутри человека, который стал Калигулой.
И вот здесь возникает, на мой взгляд проблема, присущая жанру романа — пусть и исторического — а именно психологическая уверенность там, где историк просто обязан оставаться неуверенным. Терни очень хорошо и убедительно объясняет Калигулу. Иногда даже слишком хорошо и уверенно.
Читателю становится понятно, почему он боится, почему подозревает, почему мстит, почему принимает определённое решение, почему становится таким, каким становится.
Но дело в том, что реальный человек редко настолько хорошо объясняется одной психологической схемой.
В жизни характеры более хаотичны. Часто люди совершают поступки без ясной причины, меняют мнение, противоречат себе, действуют из мелочности, ошибаются.
Терни же как романист вынужден создавать причинность.
И иногда эта причинность выглядит слишком аккуратной.
С литературной и стилистической точки зрения Терни достаточно хорош. Он умеет рассказывать и создавать атмосферу. Он достаточно убедителен в представлении и описании физических деталей римской жизни. И он конечно же мастер по превращению исторического событие в сцену.
Но упомянутая уже проблема, а именно голос Ливиллы, никуда не делась.
Дело в том, что иногда Ливилла говорит не как римская женщина I века, а как современный романист, которому нужно объяснить читателю психологию происходящего.
Это особенно заметно там, где она слишком ясно понимает значение событий. И хотя выбранное автором ретроспективное повествование это позволяет, она с самого начала своей исповеди уже знает, что Калигула войдёт в историю и как его будут воспринимать. Знает все последствия. И всё-таки, мне кажется, что выбор Ливиллы как рассказчицы это очень удачный ход.
Благодаря ей, и что не смог бы сделать объективный рассказчик, Терни показывает Калигулу как брата, не императора, не тирана, не историческую фигуру, а просто человека, которого кто-то когда-то знал ребёнком. Потому что когда затем этот человек начинает совершать страшные поступки, читатель уже не может превратить его в одномерно-плоского картонного злодея. Ведь он помнит симпатичного пухлого и розовощекого мальчика. И здесь возникает настоящая трагедия.
И вновь все тот же вопрос: был ли Калигула безумным?
Терни силен в своем психологическом объяснении. Это и травма, и страх, и подозрительность, и бремя власти, и горечь потерь, и болезненная изоляция, и неискоренимое чувство мести и, наконец, постепенная потеря связи с реальностью.
Конечно же это литературно убедительно. Но исторически доказать такую последовательность никто не может.
Баррет в своем исследовании оставляет читателю право сказать: «Мы не знаем». Терни же этого права почти не оставляет — ведь роман требует объяснения. И убедительность автора определяет его ценность и достоинства. Калигула у Терни самый человечный. Но и одновременно самый вымышленный. Автор ведь не обнаружил тайный дневник Ливиллы. Он просто придумал его. Но сделал это на основе реальных людей, реальных событий и реальных противоречий источников. Это историческая гипотеза, превращённая в художественную жизнь.
После биографий читатель безусловно и не раз ловит себя на мысли: да, такое действительно могло быть.
И тут же: но ведь мы этого не знаем. Зато как интересно было бы, если бы это действительно произошло так.
Для исторического романа это, пожалуй, самое важное.
Тут роман превращается из «альтернативной биографии Калигулы» в очень занимательный эксперимент: а что получится, если одну из возможных исторических реконструкций довести до конца и заставить её жить?
Во время чтения романа меня очень заинтересовали и до самого конца не давали покоя два исторических образа и их взаимоотношения с героями. Это отношения Тиберия с матерью Ливией и образ «дядюшки» Клавдия. Я попыталась немного почитать об этом и найти приемлемые объяснения, разрушающие устоявшиеся стереотипы.
Автор описывает очень странный эпизод во взаимоотношениях Тиберия и Ливии. А именно, отказ императора- затворника приехать на похороны матери и проводить ее в последний путь. Причём здесь важно отделить то, что рассказывают источники, от того, что они заставляют нас предположить.
Ливия умерла в 29 году н. э., в возрасте около 80 с лишним лет. Тиберий в это время находился на Капри и не приехал к ней ни во время болезни, ни на похороны. Более того, Кассий Дион сообщает, что он даже не участвовал лично в подготовке тела к погребению. Похороны, однако, были организованы как публичные, а Ливию похоронили в мавзолее Августа.
Что повествуют источники?
Тацит, например, приводит письмо Тиберия сенату, в котором тот объясняет своё отсутствие государственной занятостью. Формально объяснение вполне приемлемое: император не может оставить управление государством даже в момент семейного траура.
Но Тацит совершенно явно не верит в эту благопристойную версию. Он замечает, что Тиберий одновременно продолжал свою «роскошную жизнь» и использовал письмо не только для объяснения отсутствия, но и для того, чтобы сократить почести, предложенные сенатом Ливии.
А Кассий Дион идёт ещё дальше: по его версии, Тиберий фактически ничего не сделал в её честь, кроме официальных публичных мероприятий и некоторых изображений, запретил её обожествление, а впоследствии даже не выполнил её завещательные распоряжения.
То есть дело было явно не просто в том, что Тиберий «не смог приехать».
Существуют, очевидно, несколько возможных объяснений.
Прежде всего и очень даже вероятно — примитивная личная неприязнь.
Ливия была матерью Тиберия, но одновременно была женщиной чрезвычайно властной и политически влиятельной. И здесь возникает парадокс: в начале своего пути Тиберий получил от Ливии огромное количество политической поддержки, но, став императором, хотел избавиться от её влияния. Ведь даже после смерти Августа она продолжала обладать огромным авторитетом. Тиберий же очень болезненно относился к попыткам приписать ей влияние на его государственные решения.
Кроме того, Тиберий вообще был человеком, который избегал публичного выражения чувств. Сам Тацит постоянно изображает его как человека скрытного, подозрительного, замкнутого, склонного говорить одно, а думать другое.
Поэтому его отсутствие на похоронах могло быть не только политическим актом. Он мог действительно не хотеть возвращаться в Рим. К тому времени Капри был для него не просто местом отдыха. Он сознательно дистанцировался от римской политической сцены.
И потому формула «занят государственными делами» вполне могла быть официальным предлогом для решения, которое он принял по личным причинам.
Тиберий всю жизнь находился в тени Ливии — сначала как её сын, потом как её политический партнёр, наконец как император. В момент её смерти он впервые мог продемонстрировать, что она больше не имеет над ним власти.
Теперь об образе Императора Клавдия в романе.
Мой образ Клавдия, как впрочем и Ливии и Тиберия, пока что сложился почти исключительно из Грейвза и Терни. А исторический Клавдий оказывается гораздо интереснее и противоречивее.
У Терни Клавдий действительно выглядит почти зловещим серым кардиналом, человеком, который прячется за своей физической и социальной неприметностью и умеет выжидать. Но это, очевидно, все же художественная интерпретация.
Наверное будет справедливо отметить, что реальный Клавдий не был ни «добрым дурачком» Грейвза, ни настоящим злодеем Терни. Исторический Клавдий был умным, образованным, раздражительным, довольно тщеславным и очень неоднозначным человеком, который оказался значительно более способным императором, чем можно заключить из его репутации. Но при этом он был вполне способен на жестокость и политические расправы.
Грейвз- романист практически превращает Клавдия в единственного нормального человека среди чудовищ Юлиев-Клавдиев. Это очень подходит для романа. Но исторически это уж слишком удобно.
Терни, наоборот, делает из него человека, который выжил среди чудовищ потому, что сам научился быть чудовищем.
Это тоже слишком удобно.
И потому истина, скорее всего, находится между ними.
У Грейвза сам Клавдий рассказывает читателю свою историю. Поэтому он заранее получает огромную фору.
Он сам говорит о себе: я был глупым, заикающимся, хромым, всеми презираемым человеком, которого никто не воспринимал всерьёз. Поэтому я выжил.
Но надо всё время помнить: Клавдий Грейвза — ненадёжный рассказчик. Он нарочно изображает себя гораздо более беспомощным, чем, вероятно, был. Да и исторический Клавдий вовсе не был политическим нулём до 41 года.
Он был чрезвычайно образованным человеком, занимался историей, писал труды, интересовался этрусским языком и римской древностью. Его интеллектуальные способности признавали даже современники, хотя его манеры и поведение часто становились предметом насмешек.
Грейвз взял реальные особенности — физические недостатки, социальную изоляцию, любовь к учёности — и вывел из них формулу: «Все считали меня идиотом, поэтому я единственный видел правду». Красивый литературный оборот. Но это не биографический факт.
У Терни же Клавдий не выглядит человеком, которого случайно вытащили из-за занавески после убийства Калигулы. Он выглядит человеком, который прекрасно понимает устройство власти. Клавдий действительно оказался единственным взрослым мужчиной из ближайшей династической линии, который после убийства Калигулы оказался приемлемой фигурой для преторианцев.
И его провозглашение императором произошло не потому, что римляне внезапно обнаружили в нём гениального государственного деятеля. Ситуация была гораздо прозаичнее. Клавдий был удобен.
Но он на удивление всем оказался лучше, чем от него ожидали. И Клавдий действительно правил довольно эффективно.
То есть, если убрать семейные скандалы, перед нами оказывается довольно серьёзный администратор.
К сожалению, Клавдий — один из тех римских императоров, чья историческая репутация слишком сильно определяется его семейной жизнью.
Однако и его невозможно реабилитировать полностью.
Клавдий действительно был способен на крайне жестокие решения. При нём происходили казни и политические преследования. По свидетельствам Светония и Тацита он мог быть раздражительным, вспыльчивым и подозрительным. В итоге понятно, что Клавдий вовсе не был либеральным мудрецом, случайно попавшим в плохую семью. Он был римским императором I века. А это означало власть над жизнью и смертью.
У Терни, как мне кажется, Клавдий описан гораздо более политическим человеком, чем его сделал Грейвз.
Но был ли он таким уж однозначным злодеем?
Наверное, если под «злодеем» понимать человека, сознательно строящего всю свою жизнь вокруг интриг, убийств и уничтожения других людей, то исторические данные этого определенно не подтверждают.
Но если же противопоставлять: «добрый Клавдий Грейвза» и «злой Клавдий Терни», то наверное все-таки Грейвз слишком его оправдывает, а Терни слишком его демонизирует.
Судя по всему, исторический Клавдий гораздо менее удобен.
Он мог быть одновременно: образованным, тщеславным, умным, раздражительным, великодушным, жестоким, эффективным, доверчивым и подозрительным.
И именно эта смесь чувств и качеств превращает его в настоящего живого человека.
Необходимо также упомянуть бич всех стереотипов об исторических личностей античности — источники и свидетельства.
Тацит и Светоний не дают нам беспристрастного портрета.
Тацит пишет о нём в «Анналах» главным образом в контексте его правления и очень сильно интересуется тем, как Клавдием управляют женщины и вольноотпущенники.
Светоний строит портрет характера и собирает множество анекдотов. И оба любят показывать Клавдия как человека, который не вполне соответствует достоинству принцепса.
Причём даже его речь и поведение становятся предметом насмешки: и Светоний, и Тацит подчёркивают его неловкость и неуместность в импровизированных речах.
Исследователи, конечно же, не утверждают, что эти сведения бесполезны. Это просто значит, что их нужно читать вместе.
А Клавдий был гораздо лучше как император, чем как герой собственной семьи. И эти два Клавдия почти не совпадают.
Один выглядит жалким стариком, которого все используют.
Другой — достаточно энергичным государственным деятелем, который действительно меняет империю.
И на основании прочитанного мною на просторах интернета, я бы взяла на себя смелость утверждать, что второй Клавдий ближе к исторической реальности.
Грейвз считал, что Клавдий выжил, потому что все считали его идиотом. Вероятно, его физическое состояние действительно способствовало тому, что его долго не воспринимали как серьёзного политического игрока.
Но он отнюдь был не политически бездействующим человеком. Он оказался, скорее человеком, которого недооценивали, чем человеком, который ничего не понимал.
Клавдий Грейвза и Терни это, конечно же талантливая историческая гипотеза, а не исторический портрет.
Сначала мы видим Клавдия как мудрого, доброго, недооценённого человека. Потом он развивается в сложного и довольно эффективного римского императора. А затем уже Терни довершает его портрет, сгущая краски. У него Клавдий — человек, который вовсе не так безобиден, как кажется.
Так кто же он всё-таки был — жертвой, интриганом, умным политиком или человеком, который сам не до конца понимал, какую власть получил?
В итоге Клавдий оказывается, пожалуй, даже загадочнее Калигулы.
Но это уже совсем другая история…
68 понравилось
